Глава 22.

Утро началось с тошноты и плохого самочувствия, вот и токсикоз подъехал. Здравствуйте все прелести беременности. Придя в себя после утренней тошноты, я приползла на кухню. Там были парни с самыми испуганными лицами.

— Ты как? — проявил участие и заботу Тимур.

— Нормально, но готова вас прибить, — говорю чистую правду.

— Я мог бы сказать, что мне жаль, но я ни о чем не жалею, — говорит Тимур и обнимает меня за плечи. — Я тут проштудировал соответствующую литературу и выяснил, что в основном токсикоз проходит к окончанию первого триместра беременности, то есть двенадцати недель.

— Так, стоп, — останавливаю я парня, который решил мне провести ликбез по токсикозу. — Ты читал книги о беременности? Когда успел?

— Ну, не совсем книги, так пару статей, — тебе нужно встать на учет и сдать соответствующие анализы, — продолжает гнуть свое Тимур. На удивление Давид молчалив и задумчив.

— А ты что об этом думаешь? — обращаюсь я к Давиду.

— Что тебе нужно закрыть вопрос с родителями, — хмуро говорит мужчина и ставит на стол завтрак. — Я не против, что бы ты общалась с ними, но то «как» выглядит ваше общение сейчас это недопустимо. Ты решила, когда поедешь домой?

— Да, решила. Сегодня же поеду, благо автобусы ездят каждую неделю. Вот только на работе отпрошусь, надеюсь, меня не уволят, если я попрошу пару дней отгулов, — озвучиваю я свой план.

— Никаких автобусов, я отвезу тебя, — категорично заявляет Давид.

Первым моим порывом было возразить и начать спорить. Но я резко одернула саму себя, если они хотят решать мои проблемы, пусть решают. В конце то концов львиная доля моих проблем это дело их рук. С переездом решу, когда вернусь. Я все равно к родителям поеду на день, максимум два дня.

— Хорошо, я не против, чтобы ты меня отвез, но к родителям я пойду одна, — я смотрю на Давида, и вижу, как же он хочет начать спорить, но, так же как и я, переступает через гордыню и утвердительно кивает.

— Завтракайте, — прерывает наши «гляделки» Тимур и мы все принялись за кашу, которую парни приготовили мне на завтрак.

После завтрака я быстро собрала вещи на пару дней и была готова к поездке. Тимур с Давидом о чем-то шептались, что мне показалось подозрительным, но я не стала приставать к парням с расспросами. Мне было о чем подумать и без секретов парней.

Дорога заняла большую часть дня, и в родной город мы приехали уже ближе к вечеру. Давид хотел, чтобы мы переночевали, и утром я отправилась к родителям, но меня подмывало немедленно ехать к ним. Какое-то седьмое чувство подталкивало меня не откладывать посещение родителей. Давид спорил, но я настояла и вот уже мы были под подъездом старенькой трехэтажки. Я с тоской смотрела по сторонам, а перед глазами мелькали картинки из детства. Вот детская площадка, там, в домике, я как-то пряталась от пьяного отца, а на этой качели я ждала, пока собутыльники родителей разойдутся из квартиры и я смогу прокрасться в свою комнату.

Давид скептически осмотрел мой родной двор.

— Может, я все-таки пойду с тобой? — пытается уговорить меня парень.

— Нет, можешь подождать меня здесь, но в квартиру не поднимайся, — иду на небольшую уступку я.

Давид неодобрительно качает головой, но не спорит.

Я выхожу из машины и на секунду засомневавшись, останавливаюсь перед подъездом. Эх, была, не была. И открываю старенькую деревянную дверь, у которой вместо доводчика пружина, а вместо домофона…, а ничего нет вместо домофона.

Шум попойки я услышала, как только вошла в подъезд. Совершенно не удивилась, что источником шума была квартира родителей. Всегда в мыслях называла ее так, не «дом», а именно «квартира родителей». Ключей от квартиры у меня не было, но они мне и не нужны были, дверь была нараспашку. Прошла в прихожую, желание снять обувь отпала сама собой, когда я посмотрела на пол. На линолеуме был слой грязи, и я прошла дальше в комнату. Вся честная компания была на кухне, но я не спешила туда. По пути заглянула в свою комнату и обомлела. В ней и раньше нужен был ремонт, а сейчас комната напоминала склад. Мебели не было, но были какие-то грязные вещи в не менее грязных сумках, а еще пара разбитых телевизоров, из которых извлекали содержимое. В центре комнаты была кучка металлолома. Вот оказывается, чем промышляют родители. Запах грязной одежды, затхлости ударил в нос, и ко мне подкатила тошнота. Я торопливо вышла из комнаты, напоследок бросив взгляд на ворох грязной одежды, когда взгляд ухватился на шевеление. Неужели крысы? Я взвизгнула и шарахнулась в сторону, уставившись на ворох тряпья.

Тряпки снова зашевелились, и я встретилась взглядом с детскими перепуганными глазенками.

— Эй, ты кто? — шепотом спрашиваю я.

— Алиса, — так же шепотом отвечает мне девчушка.

Девочка, лет пяти выбралась из вороха тряпья и сделала шаг в мою сторону, с любопытством разглядывая меня. Чумазое личико, а в руке зажат кусок черствого черного хлеба.

— А что ты здесь делаешь? — я присела перед девочкой на корточки, что бы быть с ней на одном уровне.

— Жду, — лаконичные ответы ребенка меня позабавили.

— Чего же ты ждешь?

— Когда мы с мамой пойдем домой, — отвечает Алиса и начинает с аппетитом грызть сухарь.

— Пойдем, поищем твою маму, — предлагаю я, протягивая руку девочке. Она не спешит брать меня за руку и куда-то идти со мной, а с сомнением смерила меня таким недетским взглядом.

— Она на кухне, пьет водку с дядей Сережей и тетей Ларисой, — у меня все внутри похолодело. Ее мама пьянствует с моими родителями, пока ребенок прячется в ворохе тряпья с помойки. Злость начала закипать в груди, и я встала и резко развернулась, что бы выйти из комнаты, когда в мою ладошку вцепились детские ручонки. — Не ходи туда, они пьяные злые. Побьют

— Меня, не побьют, жди меня здесь, — прошу я ребенка, так как скандал, который я собиралась закатить не для детских ушей.

Фурией я вылетаю из комнаты и залетаю на кухню. Как только я появилась в дверях некогда уютной, а сейчас разгромленной комнаты, воцарилась гробовая тишина.

— Саша? Я ж тебе по-русски сказала не приезжать, или ты деньги привезла? — мать первая пришла в себя.

— Да вот решила проведать болеющего отца, — саркастически отвечаю я, косясь на пьяного отца, в замызганной футболке. Совсем не удивлюсь, что она как раз из той кучи тряпья из моей комнаты. Третьей за столом сидела наша соседка Клавдия, она и в моем детстве часто проводила вечера за бутылкой у нас дома.

— Да, я болею, все из-за тебя курвы, — подает голос пьяный отец. — Где деньги?

— Болеешь ты из-за своей пьянки, а я к ней не имею никакого отношения, — зло шиплю я, сама не знаю, откуда у меня столько смелости.

— Если б не ты, у меня в жизни все сложилось бы иначе. Где деньги? — твердит одно и тоже папаша.

— А с какой стати я должна давать вам деньги? — отец резко вскакивает со стула и делает шаг в мою сторону.

— Ты мне жизнью обязана, тварь неблагодарная, — орет отец.

— Ты обязана нас содержать, — подпевает ему мать.

— Как ты с родителями разговариваешь? — вклинивается в разборки Клавдия.

— А разговариваю с ними так, как они того заслуживают, — отвечаю я соседке. — А вы бы лучше о дочери подумали, — не могу промолчать я.

— Моя дочь, че хочу, то и буду с ней делать. Захочу из дома выгоню, захочу на цепь посажу, а захочу в публичный дом продам, — зло скалится Клавдия.

Неужели она серьезно? Мои родители одобрительно заржали и закивали на слова соседки.

— Вот и мне надо было тебя продать, — глубокомысленно отзывается мать.

— Вы здесь совсем до ручки допились? Вы о чем вообще говорите? Что значит продать? — я с ужасом смотрю на этих людей. Людей ли?

— Алиска, мерзавка, а ну иди сюда, — кричит на всю квартиру соседка. А я молюсь, чтобы ребенок не пришел на зов матери, но мои молитвы не были услышаны, и я услышала у себя за спиной робкие шаги девочки.

— Я здесь, мамочка, — пролепетала малышка.

— А ну иди сюда. Ты что уже успела наплести? — женщина хватает девочку за плечо, и я вижу, как тонкие пальцы впиваются в плечико девочке. Соседка резко дергает ребенка на себя, и она как тряпичная кукла, безвольно шагает к матери.

Я не знаю что делать, наверно надо было брать с собой Давида, а не просить ждать меня в машине. Достаю телефон и хочу набрать ему, но вдруг отец, увидев у меня в руках гаджет, резко ударяет по руке и телефон отлетает в сторону.

— Ты что делаешь? — я пораженно уставилась на отца, не понимая причину такого его поведения. Он встал и подбоченись, возвышался надо мной, а я снова стала той маленькой девочкой, которую отец таскал за косу и в итоге приложил головой об шкаф. Я сжалась от страха, а в животе скрутило от ужаса, что сейчас он меня ударит. Сражу же, мелькнула мысль о моей беременности, и том, что мне нельзя подвергать свое здоровье опасности. От своих мыслей меня отвлек скулеж ребенка, Алиса стояла перед матерью, старательно прикрывая голову руками, а женщина ожесточенно хлестала ее по лицу. От того, что ребенок заслонял лицо и голову, мать только зверела, и я увидела, что она начала шарить глазами по кухонному столу в поиске предмета, которым можно было ударить ребенка.

Я резко рванула вперед и схватила ребенка, прижала его к себе, заслоняя. Все это я сделала в мгновение, при этом оттолкнув отца, который преграждал мне путь. Если б он был трезвый, то я б и сдвинуть его не могла, а так он покачнулся и, отступив, не ожидая от меня такой прыти.

Развернув ребенка к входной двери, я подтолкнула ее в нужном направлении и шепнула: «Беги!».

Родители и соседка не ожидали, что я сделаю такой маневр и не успели мне помешать. Мгновение и ребенок скрылся, и я услышала звук хлопнувшей входной двери и только после этого смогла выдохнуть. На какое-то время она в безопасности.

— Ты че творишь, Сашка? — прокаркала соседка.

— Дочь, ты не имеешь право вмешиваться, она воспитывает паршивку, — заявила мне моя собственная мать.

— Бить ребенка это не воспитание! Меня вы тоже воспитывали, когда пьяные приходили и отвешивали пощечины и подзатыльники? — во мне кипит ярость, и чувство собственно сохранения притупляется.

— Да, воспитывали. Ты ж дьяволенок была, не послушная, неуважительная, все время оговаривалась, — изрекла мать.

— Я неуважительная? А кого я должна была уважать? Мать и отца, которые кроме водки не видели радости в жизни? Которые упрекали меня в том, что я появилась на свет? — я кричу и не выбираю слов. Вся ярость и обида, что кипели во мне столько лет, выплеснулись наружу.

— Да как ты разговариваешь с матерью? — возмущается отец и делает шаг в моем направлении.

— А как надо? Я высылаю вам деньги, и вы мне даже слова спасибо не сказали. Да к черту ваше «спасибо», вы относитесь к этому как к должному, будто я вас обеспечивать должна. Вам и пятидесяти еще нет, вы молодые и сами в состоянии себя обеспечить, — слова и мысли путаются, я хочу рассказать, как же сильно хочу быть ими любимой, а говорю про какие-то деньги.

— Да, должна. Ты нас обязана содержать, за то, что мы тебя родили. Все дети содержат родителей, — изрекает отец, который даже наступать на меня перестал, так он был возмущен моими словами. Я понимаю, что они действительно так думают, и я хоть на голову встану, все равно их не переубежу.

— Ничего я вам не должна. Дети родителей содержат, не потому, что те их родили, а потому, что они любят друг друга. А я вашей любви никогда не видела, а вас мне любить не за что, — чувствую, как по щекам текут слезу. Все же болезненная тема заставила меня разревется. — Вы из меня урода эмоционального сделали, я людям не верю, я отношения построить не могу, потому, что не могу поверить, что меня может кто-то любить.

— Ты выражения-то выбирай, когда с отцом разговариваешь, — накинулась на меня мать и с силой толкнула в грудь, от чего я налетела на стул, который зацепила ногой, и повалилась назад.

— А я их и выбрала. Вы нелюди, у вас на глазах ребенка избивают, а вы и ухом не ведете, — вытираю слезы и пытаюсь встать на ноги.

— Да, что ей станется, — пренебрежительно слышу я замечание соседки. — Ну, нахлестала ее по щекам и что? Даже синяков не останется, ты думаешь, я не знаю, как надо это бить, — Клавдия злорадно засмеялась, а у меня от ужаса побежали мурашки по спине.

— И как же? — вопрос сам вырывается, не успеваю я подумать даже.

— А вот узнаешь, когда я эту тварь найду, а я найду. Хотя, что ее искать, она сама явится домой, как жрать захочет, так и приползет, как миленькая. А тогда уж я ее отхожу, как следует, у меня для этого дела ремень хороший есть, она неделю потом сидеть не сможет, — Клавдия видела ужас на моем лице, и смаковала каждое слово, будто оно приносило ей удовольствие.

— Да как вы можете это же ваш ребенок, — я с ужасом смотрела на этого монстра. Да, мои родители и рядом не стояли с ней, в извращенности наказаний.

— Вот именно, мой ребенок, поняла? Мой! Что хочу, то и буду с ней делать, и никто мне не помешает! Захочу на вокзал оправлю попрошайничать, а захочу вообще прибью и в лесочке прикопаю, а всем скажу, что сбежала мерзавка, и ничегошеньки мне за это не будет, — у меня мелькнула мысль, что у женщины уже белая горячка, раз она думает, что живой человек, пусть и ребенок, это ее собственность, и ее никто не сможет остановить.

— Что здесь происходит? — слышу я за спиной голос Давида, и облегченно выдыхаю. — Саша, что с тобой? — парень подскакивает ко мне и спешно поднимает с пола, так как я так и не смогла сама подняться, а потом вообще в ужасе слушала этих страшных людей.

— Ты кто такой? Как сюда попал? — орет мой папаша, и быком прет на парня, но Давид отскакивает в сторону, и, перехватив руку моего отца, заламывает ее ему за спину. Отец воет как раненный зверь и пытается вырваться, но парень крепко зафиксировал захват и не ослабляет хватку, переходя на болевой изгиб плечевого сустава.

— Успокойся, тогда отпущу, — говорит Давид, и отец явно присмирел.

— Я спокоен, спокоен, — хрипит недовольно отец и Давид отпускает его, при этом отталкивая его от себя,

— Повторяю свой вопрос, что здесь происходит? — гремит Давид, и даже мне стало непосебе от его тона.

— Ничего не происходит, дочь воспитываю. А ты кто такой? — не унимается отец, хотя мать и соседка присмирели и отошли к окну.

Я смотрю на мать и вижу у нее в руке мой телефон, который она подняла с пола. Экран разбит, и она крутит его в руке, с довольно брезгливым видом. Я делаю шаг вперед и молча протягиваю руку, она смотрит на меня, потом на руку.

— Да, пожалуйста, — она с самым пренебрежительным видом отдает мне телефон, я не глядя сую его в карман куртки.

— Я жених вашей дочери, — Давид в упор смотрит на отца, и он отводит глаза, но в эту пьесу абсурда вступает мать.

— Я ж знала, что Сашка себе богатого хахаля нашла. Смотри Сашка, обрюхатит и бросит, такие только на своих «честных» женятся, а такие как ты им только поразвлечься, — выдает мать, а я готова сгореть со стыда. Вот именно из-за этого я и велела Давиду ждать меня в машине.

— Саша, идем, мне кажется, темы разговора исчерпаны, — Давид намеренно игнорирует выпад моей матери, и будто смотрит сквозь нее.

— Идем, — я с ним полностью согласна. Я поскорее хочу покинуть этот дом, но меня гложет только один вопрос, куда убежала Алиса. Ей нельзя возвращаться домой, иначе Клавдия выполнит свое обещание. Я не знаю, чем я могу помочь бедному ребенку, но я обязана что-то сделать.

Мы спускаемся по лестнице, а я все думаю, где искать малышку. Она не могла далеко убежать, скорее всего, она где-то во дворе, ну или в соседнем дворе, максимум.

Подойдя к машине, я чувствую, что меня накрывает мелкая дрожь, отпускает нервное напряжение.

— Спасибо, — я поворачиваюсь к парню и крепко его обнимаю. — Что бы я без тебя делала, — слезы снова текут по щекам.

— Ну-ка прекращай плакать. Посмотри, кто в машине, — говорит мужчина и указывает головой на машину. Так как сквозь затонированное стекло было практически невозможно ничего рассмотреть, то я открыла заднюю пассажирскую дверь и охнула от неожиданности.

На сиденье, подняв коленки к подбородку, сидела Алиса. В кулаке по-прежнему был зажат кусок черствого хлеба, а на щеках виднелись дорожки слез, которые создали на чумазом личике живописную картину.

— Садись в машину, и расскажи, что произошло, и про Алису мне все расскажи, — скомандовал Давид, и я послушно залезла к ней на заднее сиденье, а мужчина сел за руль.

Я в красках рассказала о событиях в квартире, а мужчина в свою очередь рассказал, что пришел меня спасать по наводке девочке. Она выбежала из подъезда испуганная, заплаканная, и врезалась в Давида, который вышел из машины размять ноги. Давид остановил девчушку и начал расспрашивать ее от кого она бежит и куда, и малышка недолго думая выдала все о том, что творилось в квартире. Давид усадил ребенка в машину и закрыл, что б она не сбежала еще куда, а сам отправился мне на подмогу.

Пока Давид рассказывал, я достала телефон и начала рассматривать. На удивление, пострадал только экран, который пошел мелкой «паутиной» трещин. Я разблокировала телефон и увидела, что оказывается, в нем все это время была включена камера. Наверно, когда отец выбил его у меня из рук, я нечаянно задела пальцем и включила камеру, которая ничего не засняла, но записала весь наш разговор на кухне. Я включила запись, и когда разговор дошел до места, где Клавдия описывала, как собирается избить Алису, девочка испуганно прижалась к моему боку и заплакала.

— Я домой больше не пойду, мама меня убьет, — заскулил ребенок у меня под боком.

— Я тебя туда и не пущу. Давид, ее нельзя возвращать домой, надо что-то предпринять, — умоляюще посмотрела я на мужчину

— Но она ее дочь и по закону, если мы сейчас увезем ребенка с собой, то мы его похитим, — резонно замечает мужчина.

— А если мы ее не увезем, то она убьет ребенка. Ты же слышал, они допились до ручки. В квартире творится ужас, уверена родители давно не работают на заводе. В моей комнате какие-то тряпки, металл. Я не думаю, что у Алисы в квартире картина лучше. Надо звонить в полицию, надо что-то делать, нельзя сидеть и ждать, когда эта алкоголичка покалечит ребенка, и тогда мы уже ничего не сможем сделать, — я доказываю правоту, в пылу позабыв, что ребенок все слышит.

— Не хочу домой, — снова завыла Алиса у меня под боком, она как паучок вцепилась в мою руку и с мольбой заглядывала в глаза, пытаясь поймать мой взгляд. — Забери меня с собой, пожалуйста, Саша, — начала канючить девочка.

— Саша, я постараюсь что-нибудь придумать, то ты переезжаешь к нам и без разговоров, — ставит условие Давид.

Я сначала порываюсь, что-то возразить, но взглянув на заплаканного ребенка, понимаю, что готова уступить ради нее, тем более это не такая уж и плохая перспектива, если посмотреть со стороны. Я утвердительно киваю.

— Тогда я отвезу вас в гостиницу, а сам попробую решить этот вопрос. Давай мне твой телефон, он мне пригодится, — я передаю ему свой гаджет, который мне по большому счету не нужен, но меня все равно удивило, зачем он мужчине.

Давид поселил нас в номере, а сам уехал, захватив при этом с собой мой телефон. Алиса озиралась на все с опаской, но я дала ей время освоиться и рассмотреть все.

— Ну, что, давай готовится ко сну? — предложила я девочке, когда она осмотрела все в номере, и даже тумбочки и шкафы позаглядывала.

— Давай, а как? — девочка с любопытством посмотрела на меня.

— Для начала водные процедуры, — я указала на дверь ванной, и ребенок с сомнением посмотрел на меня.

— Я же мылась недавно, — девочка не понимала, как подготовка ко сну и мытье в ванной связаны. Я с ужасом поняла, что ребенок о нормах гигиены ничего не знает, в каких же ужасных условиях она жила.

— Нужно мыться каждый день и зубки чистить, — и открыв дверь в ванную, а прошла в комнату и включила воду. За пару минут ванна наполнилась водой, в которую я добавила ароматную пену, и ребенок с любопытством следил за каждым моим движением. Я помогла девочке раздеться, девочка смущалась, и я старалась не смотреть на худое изможденное тельце, но когда взгляд упал на шрамы на спине, я вздрогнула. Я не могла ошибиться, на спине ребенка были следы от затушенных сигарет, которые не до конца даже зажили, а покрылись розовой кожей.

— Ты почему плачешь? — ребенок вывел меня из грустных размышлений. Я не решилась спросить об этом, но ребенка надо обязательно показать всем врачам, неизвестно какие еще травмы у ребенка на теле есть. А еще нужно обязательно показать ребенка психологу, невозможно, что бы то, что пережила малышка, прошло без последствий.

— Я не плачу, все хорошо, — я быстро смахнула слезы и улыбнулась малышке.

Я помогла ей искупаться, ребенок не мог нарадоваться, что можно баловаться и резвиться в воде, сколько ее душе угодно. Пока она плескалась, нам в номер принесли ужин, и, выйдя из ванной, я завернула ребенка в пушистое полотенце, усадила в кресло и придвинула журнальный столик, на который поставили ужин. Алиса ела спешно, стараясь быстрее и больше успеть съесть, я пару раз пыталась ее остановить, но потом поняла, что только время и сытое будущее избавит ее от такой дурной привычки. Я достала из своих вещей футболку и надела на ребенка. У меня были сомнения, что делать с вещами малышки, и поддалась соблазну, выбросила все в мусорное ведро.

Уложила ребенка на кровать, и она уснула моментально, а ко мне сон не шел. Приняла душ, оделась в пижаму и легла рядом с ребенком. В голове крутились мысли, куда же уехал Давид, и как же быть с Алисой. Вернуть ее матери, особенно после того как я увидела шрамы, я просто физически не могла. Душа разрывалась от жалости к ребенку, и слезы сами по себе навернулись из глаз. Не знаю, сколько я так пролежала, но уснула только под утро, потому и не услышала, как вернулся Давид, только сквозь сон почувствовала, как он обнял меня со спины, сильнее прижавшись к моей спине.