22. Ты мне ничего не хочешь объяснить?

Лера

Все-таки ради меня самой!

Только от одной этой мысли сердце выпрыгивает из груди. И душа обрывается от счастья.

Оказывается, я сама интересна своему мужу. Я! А не дети или какие-то условности.

Что бы там ни говорила мама.

Стоп!

От воспоминаний мгновенно портится настроение. А от нестыковок голова идет кругом. Кто-то один врет… Вот только кто?

Тимофей всегда честен. Но в такой пикантной ситуации ни один мужик не признается. Хотя за прошедший месяц мне никто и словом не обмолвился.

Выходит, мама соврала?

Так она никогда не врет и очень гордится этим. Другое дело, Нина… Та сама чего не знает, придумает.

– Погоди, – останавливаю я мужа. Но он не слышит. Вместе со мной падает на кровать размером кинг-сайз. Одним движением перемещает меня к себе на живот.

Его сильные пальцы резво бегут по позвоночнику, а потом уверенно перемещаются на мою попу.

– Тима, – ойкаю я негромко, когда ладонь мужа тяжело ложится на ягодицу.

– Ты что-то хотела спросить? – усмехается муж, покрепче сжимая булку.

– Перестань, – прошу я настойчиво. Пытаюсь соскользнуть с крепкого мужского тела. Сама не хочу! Но разговор предстоит серьезный.

– Ты куда? – рычит Тимофей, возвращая меня на место. Плавлюсь под суровым взглядом. Мне бы сейчас раствориться в тепле рук Тимофея. Но дурацкая принципиальность берет вверх.

– Тима, а зачем ты в мае ходишь в пуховике? – захожу я издалека.

– В каком? – охает он непонимающе. Смотрит изумленно и немного жалостливо. Дескать, нашла о чем поговорить в три ночи.

– В красном, – выдыхаю я настойчиво.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Ну хорошо, – лениво замечает Тимофей. Переворачивает меня на спину и, шутливо рыча, нависает сверху. – Какой еще пуховик, Лера? Что за фигня?

В голосе сквозит ироничная угроза, слегка приправленная недоумением и сарказмом.

Если бы я могла объяснить толком!

– Твой… красный, – бормочу я как дурочка.

– Это я уже понял, – резко роняет Тимофей. Видимо, понимает: шутками наш разговор не закончится. А разобраться надо.

Отстранившись, Тимофей садится на кровати. Поднимает подушки повыше. Упирается затылком в кожаное стеганое изголовье.

– Иди сюда, – сгребает он меня рукой. Перемещает словно пушинку. Не противлюсь. Наоборот! Не раздумывая, кидаюсь к мужу. Прижавшись к груди, поднимаю голову.

Всматриваюсь в усталое лицо мужа. Лоб слегка нахмурен, в глазах недоумение, смешанное с легкой иронией и бесконечной любовью.

Я вижу ее. Чувствую.

– Обвинитель, продолжайте свою речь, – насмешливо предлагает Тимофей.

А у меня язык прилипает к небу. Вот как сказать? Но как говорят китайцы, истина – источник мужества. И я не струшу.

– Тебя видели выходящим из дома в красном пуховике… когда я с дочками лежала в больнице, – выпаливаю я как на духу.

– Что-то я не припомню такого, – с сомнением бросает Тимофей и добавляет с сарказмом: – А это противозаконно, ваша честь?

– Ты провожал до машины Аню Аркелиди и целовался с ней прямо на улице…

– Серьезно? – От изумления брови Тимофея лезут вверх. – И кто же твой осведомитель? – усмехается он недобро. Но даже не думает ослабить объятия.

Открываю рот как рыба и не могу даже слова сказать.

– А, ну понятно, – пренебрежительно тянет Тимофей и бросает жестко: – Ни с кем я не целовался, Лер. И пуховики в мае не ношу…

– Ты думаешь, меня ввели в заблуждение? Специально?

– Уверен. – Муж целует меня в макушку. – Твои родственнички соврут – недорого возьмут. Я не знаю, какие у них цели. Но в одном уверен точно, они нас с тобой ненавидят. Меня, может, по остаточному признаку. А вот почему к тебе, к родной дочери, столько ненависти, я хочу разобраться.

– Так ты не целовался с Аркелиди?

– Мы с Аней лет десять знакомы, – морщится Тимофей. – Если бы я к ней что-то испытывал, давно бы женился или переспал хотя бы…

– Но она красивая…

– А ты считаешь, что мужчину это волнует? Картинка с выставки? Нет, милая. Когда в деле замешан основной инстинкт, мужики не головой думают. За и против не взвешивают. И на особую красоту не смотрит. Первая реакция важна. Зов тела. А красота… она же не торкает… Мне кажется, она дает женщине уверенность. На полено никто не клюнет, сама понимаешь.

– Очень цинично, не находишь? – вздыхаю я.

– Нет, – улыбается Тимофей. – Когда я увидел тебя в магазине, то сначала обратил внимание на попу и сиськи, и только потом заметил эти озорные глазища.

– Наверное, потому что я стояла к тебе боком и читала ценник, – напоминаю я негромко.

– На фиг подробности! – Губы мужа нежно касаются моих век, потом прокладывают дорожку к виску, к подбородку…

– Давай договоримся, Лера, – снова смотрит на меня серьезно Тимофей. – Хватит верить глупым россказням. Если будут вопросы, спроси у меня. Договорились?

– Да, – киваю я, расплываясь от нежности, к которой примешивается эйфория. Не могу мыслить здраво. Еще минутка и сдамся окончательно.

Но не могу! Пока не докопаюсь до истины.

– Тогда объясни мне, почему моя мама, не зная Аркелиди, описала ее в точности.

Тимофей задумывается всего лишь на минуточку. Смотрит на меня невидящим взглядом. А потом с рыком подрывается с места.

– Вот же сучий потрох, – изрыгает он ругательства. Подхватывает с тумбочки сотовый и, ткнув в контакт кого-то близкого, отрывисто роняет в трубку:

– Дан… твою мать… ты не хочешь мне ничего объяснить?