28. Проекция

Тимофей

– Богдан! – ору я, сминая башмаками осколки. Бегу мимо обгоревших домов. Где-то люди, плача, вызволяют сохранившиеся пожитки, а где-то уже и спасать нечего. Зловеще в кромешной тьме тлеют красными глотками обгоревшие бревна. Кругом валяются покореженные деревянные двери с облупившейся краской. Разбитая посуда, какие-то тряпки.

Трудно представить, что чувствует человек, наблюдая, как в адском пламени сгорает его единственное пристанище вместе с документами и деньгами. Хотя какие тут деньги…

– Стольник, твою мать! – слышится слева крик оперов.

– Осторожно, Тимофей Сергеевич, – беспокоится сзади неугомонный Солнцев. – Найдем мы Столетова в два счета.

Рыкаю что-то нечленораздельное. Объяснять на бегу что такое дружба? Да ну на фиг!

Пригибаюсь, проскакивая в низкий дверной проем и останавливаюсь в нерешительности.

Сзади в спину врезается Солнцев. И тут же связывается с другими операми.

– Мы нашли его!

А я, как во сне, смотрю на раскинувшегося звездой Богдана, лежащего посреди полуразрушенной и слегка обгоревшей кухни. Белое пятно майки в темноте режет глаз. А расслабленные конечности говорят о полной отключке.

– Дан, твою мать…

Со всех ног кидаюсь к нему. Щупаю пульс, как когда-то учили. Слабый. Нитевидный, но есть.

В свете слабого фонаря вглядываюсь в посиневшие губы. Ну капец, блин!

Приподнимаю веко и не вижу зрачка. И тут же замечаю темную струйку…

Что происходит, гребаные поросята?

– Сюда посвети, – велю я Солнцеву.

– Кто ж его так? – охает тот, освещая фонариком разбитую голову Богдана Столетова.

– Хотел бы я знать, – сжимаю я кулаки.

«Во что ты влип, Дан? – спрашиваю мысленно друга и прошу об одном: – Только живи! На Леру мою нападаешь, так это фигня, бро! Мы с ней на тебя зла не держим. Давай, очнись!»

Словно в дурном сне, наблюдаю, как к месту происшествия стекаются парни из местного участка. Даже кто-то из прокуратуры заглядывает. Последними приходят врачи. Спокойные и неторопливые.

Аж заорать хочется. Встряхнуть, что ли?

– Кто его обнаружил? – интересуется парень из прокуратуры.

– Я, – рычу я глухо.

– Тимофей Сергеевич, – в шутливом поклоне склоняет тот голову. Вот только мне не до шуток.

Медлить нельзя ни минуты!

Наблюдая, как Дана укладывают на носилки и тащат к скорой, в упор смотрю на пожилую докторшу.

– Довезите его живым, – не прошу. Приказываю.

И не обращая внимания на ее возмущенный взгляд, бегу к своей машине. Жду, когда появится из проулка скорая, и сам пристраиваюсь сзади.

– Витя! – звоню я Торганову. – Срочно поднимай медицину на уши.

– В травме полно людей после пожара. Врачи не успевают. Что там у тебя случилось, Тима? – вздыхает он устало.

– Дана кто-то пришиб. Помощь нужна, – объясняю я, смаргивая слезы. – Сейчас в больницу везут. Подсуетись, бро.

– Ща все будет, Фей, – роняет в трубку Торганов и отключается.

А я, подъехав к воротам приемного отделения, прошу старика-охранника:

– Открывай, отец.

– А ты кто такой? – грубо интересуется старый хрыч.

– Мэр города. Давай пропускай.

Дед смотрит недоверчиво. Что-то сверяет в недрах памяти. А потом, улыбнувшись золотыми зубами, поспешно открывает ворота.

– Вы из-за пожара к нам?

– Конечно, – киваю я на автомате, замечая на пандусе хоровод скорых. В которой из них Богдан?

«Он не должен умереть!» – вытесняя другие, бьется в башке единственная мольба.

Последняя машина внезапно объезжает другие и становится около крыльца.

«Наверняка Торганов придал ускорение». – И во все глаза слежу за действиями санитаров, выгружающих Богдана из мрачного чрева скорой.

Беру в свои тяжелую безжизненную ладонь. И сам не верю в происходящее. Здоровый и сильный мужик в короткий миг превратился в беспомощную колоду. Интересно, по чьей злой прихоти?

Всех найду. Вопрос чести.

– Все будет хорошо, брат, – обещаю я другу и сам не верю ни одному своему слову.

– Столетов? – выходя на крыльцо, кивает на бездыханное тело пожилой доктор. – Заносите, – командует санитарам.

А когда я собираюсь войти следом, останавливает строгим взглядом.

– Мы сами справимся, Тима… Тимофей Сергеевич… то есть. Торганов звонил. Все под контролем.

Киваю на автомате.

Витька успел!

– Дайте знать, если что-то понадобится…

На ватных ногах бреду к машине.

– Лера, – звоню я жене. Мне бы сейчас только голос услышать. – Не разбудил?

– Мы с Надей не спим. Я тебя жду, – тараторит она и сама себя обрывает на полуслове. – Все нормально, Тима? Пострадавшие есть…

– Богдан в реанимации, – выдыхаю я, стараясь справится с болью. – Кто-то на него напал на пожаре.

– А ты Ане сообщил? – тут же спрашивает Лера. И я даже сбиваюсь с шага от растерянности.

Аня? Ах да! Аркелиди! Я и забыл.

– Да зачем, – не понимаю я сразу. – Ночь на дворе. Нет смысла беспокоить.

– Ты же говорил, что у них любовь, – тревожно настаивает Лера. – Без близкого человека в беде не выжить. Звони ей!

– Наверное, ты права, – в который раз поражаюсь я мудрости жены.

И усевшись за руль, скрепя сердце нажимаю Анин номер.

Мне отвечают не сразу.

– Ань, – зову я в трубку, когда слышится слабое мычание. – Ты спишь?

– О господи, Тима! До утра не терпит? – вздыхает она.

– Богдан в больнице, – говорю я на автомате.

– А-а, пусть выздоравливает, – отрезает Анна и вешает трубку.

Капец! Просто капец!

Устало тру лицо. Почему она так?

И вывернув на Ленина, главную улицу Шанска, плавно въезжаю на парковку перед администрацией.

Щелкнув сигнализацией, быстро шагаю к зданию. И совершенно не могу понять, что происходит.

Кто покушался на Богдана? И почему так себя повела Аня? Ведь не злая она. Всегда придет на помощь. А тут…

Если меня бросит Лера в похожей ситуации, то лучше и не жить.

В ладони вибрирует сотовый.

Аркелиди. Красавица, блин!

– Тима, где он? Хочу подъехать. Может, помощь какая-то нужна…

– Вы поссорились? – угадываю я интуитивно.

– Расстались. Но если надо, я помогу…

– Все есть. Не беспокойся. Мы с Витей держим ситуацию под контролем, – говорю я спокойно и немного холодно. А сердце разрывается от обиды за друга. – Разве что… помолись за него, Ань.

– Я не умею, Тим, – вздыхает она. – Но попробую…

В трубке снова слышатся гудки. И я, подходя к зданию, пытаюсь сложить воедино совершенно разные пазлы.

Люди встретились. Вцепились друг в друга. Еще там. В Иваново. И здесь хороводились как сумасшедшие. А потом что пошло не так? Почему мелкие обидки перевесили, когда разговор зашел о жизни и смерти?

А может и не нужна Богдану такая подруга. Разные они совершенно.

Понуро опустив голову, на автомате киваю вахтеру. Поднимаюсь к себе в кабинет, по дурацкой привычке считая ступеньки. Сегодня еще многое предстоит сделать.

Но честно говоря, я бы сейчас предпочел оказаться в коридоре больницы. Дождался бы врача и из первых рук узнал бы ситуацию.

– Через полчаса заседание оперативного штаба, – напоминаю я мимоходом заместителю.

И только положив затылок на подголовник, даю волю чувствам.

Странным образом ситуация с Богданом проецируется на меня. Вот он лежит сейчас в реанимации никому не нужный. А случись что со мной, придет ли Лера? Поднимет всех на уши? Попросит защиты в небесной канцелярии?

Рука сама тянется к телефону. Но на часах уже два ночи. Поздно звонить. Могу разбудить.

Но трубка сама заходится трелью.

– Тима, – осторожно спрашивает Лера. – Я не помешала? Как ты?

– Работаю, малыш, – печально вздыхаю я в трубку. – Сейчас будем решать по Ольховке…

– А утром нельзя?

– Вопросов много, Лер. Ты спи. Я к утру подскочу.

– А как Богдан?

– Неважно.

– Аня с ним?

– Нет. Она отказалась.

– Как же так? – охает в ответ жена. – Он, выходит, там совсем один. А это неправильно.

«Конечно, неправильно!» – закончив разговор, стискиваю до боли зубы.

Диким усилием воли заставляю себя успокоиться. Заседания и все дела. Подчиненные не должны видеть начальника расстроенным. Деловитым и серьезным – да. Но без личных эмоций. Надеваю на лицо маску строгого шефа. И ловлю себя на мысли, что больше всего на свете хочу оказаться дома. Рядом с женой. Уткнуться носом в ее макушку. Вдохнуть родной запах, смешанный с цитрусовым шампунем. И твердо знать, что ты не один в этом гребаном мире.