Глава 37 — Домой

— Что?!

— Ваше благородие!

Купец, не вставая с коленей, мелко на них подпрыгивая, придвинулся ко мне и вцепился в полу камзола.

— Отец родной, не погубите!

— Руки! — я шлёпнул его по пальцам, заставляя отпустить одежду. — Вы кто такой?

— Купец второй гильдии Козявкин. Отец родно…

— Стоп! Ещё одно слово про отца, и я вас по-отечески велю высечь розгами.

— Секите! Секите, ваше благородие! Только не дайте погибнуть!

— Что вам надо, убогий?

— Не по своей воле, — затараторил скороговоркой купец, — но токмо ради душевного спокойствия княжны Вахваховой, покровительницы моей. Спать не может, побледнела, кушать отказывается. Не могу смотреть, как Тамара Георгиевна убивается. Сердце кровью обливается на бедняжку глядючи. Отец родной, не дай пропасть…

Я не выдержал, схватил его за ухо и потянул вверх.

— Встать!

Купец вскочил, как молодой козлик.

— Что. Тебе. Надо?

— Константин Платонович, ваше благородие, не погубите, продайте лошадей!

Стоило мне отпустить ухо, как он снова бухнулся на колени и стал бить поклоны, не переставая тараторить.

— Княжна, как лошадок ваших увидела, так и говорит: жить не могу, хочу таких коней! Кушать перестала, с лица спала, исхудала, покой потеряла. Говорит, ты, Козявкин, найди хозяина да купи мне коня. Любые деньги заплачу, только найди. Так я бросился искать вас. Все конюшни оббегал, Москву сверху донизу обыскал.

Я покосился на Весёлкину — пожилая дворянка прикрывалась веером и давилась смехом. Ну да, ей бесплатный цирк, а мне разбирайся с этим Козявкиным.

— Лошади проданы.

— Знаю, ваше благородие, знаю. Князь Голицын меня палкой из своего кабинета выгнал, кричал так, что стёкла звенели. Даже посмотреть на них не дал. Приказал меня выкинуть с подворья, как я ни упирался. Отец родной, пожалей княжну! Мать померла, отец в армии служит государыне, одна радость у девочки — механические чудеса. Страсть как любит, из Европы заказывает. И птиц железных, и пиянину-самоиграйку, и лошадей механических. А таких, как ваши, у неё нет!

— Цыц!

Купец замолчал.

— Встать. Ещё раз упадёшь, я тебя тоже с крыльца выкину.

— Не буду, ваше благородие. Христом богом молю — продайте лошадку, ей-ей не ради пустой прихоти.

— Ты что, глухой? Все лошади проданы.

Козявкин с лёгкой ехидцей улыбнулся.

— Как же, Константин Платонович, эти-то проданы, да другие будут. Вы же их не с Луны взяли, не на торге купили, а сделали. Чай, ещё в мастерских своих откуёте.

Я шагнул к нему, снова схватил за ухо и потянул вверх, так что купец аж привстал на цыпочки.

— Ты, подлец, откуда про мастерскую знаешь, а? Шпионил?!

— Ей-ей, ни разу, ваше благородие! Пустите уху, больно!

— Откуда узнал? Ну, говори!

— Слуге Голицыных пятачок сунул, он и сказал. Пустите, отец родной! Оторвёте же!

Я выпустил ухо. Козявкин тут же низко поклонился.

— Спасибо, Константин Платонович. Я человек честный, мне шпионить надобности нет. А ежели мне сказал кто, так я дальше не несу, слухи не нашёптываю. Продайте лошадку!

— Княжне.

— Княжне, ваше благородие. Вы Голицыну их по двенадцать тысяч продали, так мы столько же дадим, не сумлевайтесь.

— Про цену тоже слуга сказал?

— Так точно, ваше благородие. Князь своему приказчику указал — мол, купил по двенадцать, дорого, но для подарка не жалко. Ажно в Петербург коней отправят.

— Кому?

— Не знаю, ваше благородие, не слышал тот слуга.

— Понятно.

Значит, двенадцать тысяч. Интересненько, как быстро цены растут. Впрочем, за такие деньги лошади будут уходить недолго. Это пока они новинка и возможность выделиться. А дальше примелькаются, торговцы авалонцами начнут демпинговать, цены пойдут вниз. Пожалуй, драть с княжны такие деньги я не буду, а вместо этого…

— Ваше благородие, — Козявкин, видя что я задумался, тихонько подал голос, — так лошадки-то…

— Продам, — я посмотрел на него в упор, отчего купец опустил взгляд, — за семь тысяч.

Козявкин встрепенулся.

— Но ещё попрошу механическую птицу в довесок.

— Ваше благородие…

— Это мой последний ответ. Семь тысяч и работающая механическая птица. Можешь идти, пусть княжна думает. Если согласится, привезёшь в Злобино под Муромом, там и получишь коня.

Купец поклонился.

— Спасибо, Константин Платонович, всё понял, передам, не сумлевайтесь.

— Иди уже.

Он ещё раз отбил поклон и рысью вылетел из гостиной. Весёлкина расхохоталась в голос, а я пожал плечами. Честно скажу, в механике я далеко не гений. Разобрать и изучить новый механизм будет крайне полезно и мне, и Прохору. Тем более, нутром чую — в птичке стоит магический движитель, вот и посмотрим, что там за Знаки применяются.

* * *

Домой выехали уже под вечер. Ужасно довольная Марья Алексевна долго прощалась с Весёлкиной, шепнула мне: “Ух, хорошо отдохнула”, и погрузилась в свою карету, приказав не будить до Злобино.

— Благодарю, Изольда Петровна, — я раскланялся с хозяйкой дома. — Было очень приятно пользоваться вашим гостеприимством.

— Константин, — она махнула на меня веером, — это вы доставили мне целую гору веселья. Этот смешной купец, как вы его за ухо таскали, эти слухи о вашей дуэли. Я отлично посмеялась. Будете в следующий раз в Москве, обязательно остановитесь у меня. Поняли? Вы меня смертельно обидите, если выберете другой дом.

— Что вы, Изольда Петровна, только к вам!

Я склонился, чтобы поцеловать ей руку.

— Да, и... — она сбавила тон и перешла на громкий шёпот: — Захватите с собой вашего друга Дмитрия Ивановича. Он, конечно, тот ещё донжуан, но презабавнейший.

— Обязательно возьму его с собой, Изольда Петровна, ради вашего удовольствия.

Она рассмеялась.

— Ах, езжайте, Константин. А то я передумаю и никуда вас не отпущу.

На том и расстались.

* * *

Стоило нам вернуться в Злобино, как Марья Алексевна чуть ли не с порога развила бурную деятельность.

— Милые мои, — она собрала вокруг себя Александру, Таню, Диего и Настасью Филипповну, — у нас впереди свадьба, а ещё ничего не готово. Но я не зря съездила в Москву — в багаже отличные ткани, я специально выбрала. Нам надо немедленно садиться шить!

Вся компания восторженно заохала — орки-слуги втащили в гостиную большой сундук и распахнули крышку. Только Настасья Филипповна чуток поворчала, что ей надо следить за домом и вообще дел очень много. Но через несколько минут включилась в общий галдёж и разглядывание отрезов.

— Платья же с бала ещё остались, — удивился Бобров. — Можно в них, чтобы не шить заново.

Женская компания посмотрела на него, как на смесь блаженного с врагом народа.

— Так они же надёванные, — неуверенно пискнула Таня.

— Вот! — подняла палец Марья Алексевна. — Даже она понимает, что к чему. Петя, иди отсюда, не доводи до греха.

Бобров на цыпочках вышел из комнаты и больше таких рискованных разговоров не заводил.

Все следующие дни я старался не показываться в левом крыле первого этажа. Там, знаете ли, развернулось настоящее ателье: с привлечением к пошиву всех горничных, примерками, жаркими спорами о фасонах и посиделками до позднего вечера. Даже за завтраками и обедами разговоры были только о подготовке к свадьбе.

Впрочем, я совершенно не обижался и спокойно занялся своими делами. Вместе с Прохором собрал двух лошадей и довёл до ума технологическую карту движителя. Те записи, что делали Александра и Таня, мне очень в этом помогли — надо было только собрать всё вместе, подправить схемы Знаков и уточнить мелкие нюансы. Я прямо порадовался, что завёл сразу двух учениц. Удобно, ёшки-матрёшки, когда за тобой записывают.

* * *

Время пролетело незаметно — до свадьбы оставалось всего три дня. Платья, кстати, всё ещё не были готовы, и обстановка в доме слегка накалилась. Бобров, чтобы в очередной раз не попасть под горячую девичью руку, ушёл поохотиться. Киж безвылазно пропадал в подвале: я попросил его вскрыть те самые запертые двери. У Настасьи Филипповны ключей от них не нашлось, а мертвец заявил, что умеет пользоваться отмычками. Вот он и торчал там круглые сутки, гремя железом и ругаясь при очередной неудаче.

Ну а я сидел у себя в кабинете и листал справочник Знаков. Полезное дело — вспомнить редко используемые символы. Перевернув очередную страницу, я бросил взгляд в окно. Жёлтый осенний лес вдалеке, птички какие-то кружат стаей, а по дороге в сторону усадьбы катятся дрожки. И кого это, интересно, принесло? Хотя какая разница, какое-никакое развлечение посреди пошивочной лихорадки.

Я спустился на первый этаж, на секунду прислушался к разговорам в “ателье” и вышел на крыльцо. Встречу-ка неожиданного гостя сам, а то барышни точно не успеют к свадьбе и будет много слёз.

Дрожки вкатились во двор, и я разглядел рыжие усы пассажира. Ба, какие люди! А чего вдруг? Свадьба отменилась?! Перенесли?

Экипаж остановился у крыльца, и из него вылез Пётр Петрович. Вид у него был хуже, чем у Кижа после воскрешения. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

— Пётр Петрович, какая неожиданность!

Он пожал мне руку и тяжело вздохнул.

— Что-то вы неважно выглядите, дорогой сосед.

— Вот доживёте до моих лет, — он нервно дёрнул щекой, — и будете выдавать дочь замуж, так попробуйте выглядеть лучше. Все бегают, все чего-то хотят, требуют, я даже поспать толком не успеваю. У меня сейчас не дом, а швейная мастерская, продуктовый лабаз, императорская кухня и собрание плакальщиц одновременно.

— А плачут почему?

Добрятников закатил глаза.

— От радости и горя одновременно. Сначала радуются, что Лиза нашла жениха, потом рыдают, потому что тоже хотят замуж и страшно завидуют. Потом снова смеются, и так по кругу. Иногда делают это одновременно, чтобы не терять времени. Константин Платонович, мой вам совет — на время подготовки свадьбы дочерей уезжайте куда-нибудь по делам. Справятся и без вас, а сил сохраните целую кучу.

— Может, кофию? Или рябиновки?

— Давайте, хоть посижу немного.

Мы вошли в дом, я поймал пробегавшую служанку и приказал принести нам в выпить-закусить. Минут через десять я сидел с Добрятниковым у окна и улыбался, глядя, как бедняга ест булочку с маком, расслабленно растёкшись по креслу.

— Вы ко мне за передышкой приехали, Пётр Петрович, или есть что обсудить?

— Ммм… — он прожевал кусок, вытер рот салфеткой и ответил: — Я узнал от отца Андрея про вашу проблему с церковью.

Я пожал плечами. Есть “проблема”, вроде бы. Отец Андрей утверждает, что войти в храм у меня не получится из-за проклятого Таланта. Проверять я желанием не горю, потому и не езжу на воскресные службы.

— Очень вам сочувствую, — Добрятников покачал головой, — и венчание вы увидеть не сможете. И нехорошо получится, если вы у дверей ждать будете.

Он посмотрел на меня с искренним сожалением.

— Вы на свадьбу приезжайте все вместе в усадьбу. Остальные с нами в церковь поедут, а для вас мы приготовим что-нибудь, чтобы вы не скучали. Посидите в моём кабинете, почитаете, закусите. А как вернёмся, присоединитесь к гостям. Как вам такая идея?

Вот ведь потрясающий человек! Думал, переживал за меня, что я пропущу торжество и неудобно мне будет.

— Замечательно, Пётр Петрович, так и сделаем. Спасибо огромное!

Я посмотрел на его уставшее лицо и встал.

— А сейчас я вам тоже небольшой презент хочу сделать.

— Мне?

— Ага. Вон там в углу диванчик. Не слишком широкий, но мягкий и длинный. Ложитесь и поспите пару часов, а я вас потом разбужу. На вас, Пётр Петрович, даже смотреть страшно.

Он кивнул мне с благодарностью и тут же направился к дивану. Лёг, закрыл глаза и через пару секунд тоненько захрапел. Пусть спит, мужчины должны помогать друг другу в сложных ситуациях.

Разбудил я его, как и обещал, через два часа. Напоил кофием и проводил до экипажа.

— Спасибо, — он схватил мою руку и потряс её, — это именно то, чего мне действительно не хватало. А теперь домой, поеду, пока там без меня все не перессорились.

Добрятников укатил, а я посмотрел на опускающиеся сумерки и придумал одну замечательную штуку. Где там Александра с Таней? Отвлеку их, пожалуй, от платьев, даже если будут упираться. В конце концов, ученицы должны выполнять все поручения учителя. А у меня как раз есть для них задание.