Глава 2

Мой поздний гость расстегнул две верхние пуговицы пальто и снял цилиндр. Я отпрянула к занавешенному окну, еще плотнее запахиваясь в одеяло.

— Сэр, я не одета! 

— Я пришел в это убогое заведение в такой поздний час не для того, чтобы любоваться скромными прелестями вашей плоти, мисс Эйр, — сказал он, огляделся и без тени смущения сел прямо на мою смятую постель. Я так и осталась стоять, снедаемая стыдом, возмущением и робостью, словно тело мое обратилось в мрамор.

Гость нагнулся к столу и зажег свечу. 

— Утром вы намеревались покинуть Лондон, не так ли? — спросил он и сощурился, глядя на меня.

— Так, сэр.

Я готова была поклясться на Писании, что вижу сон. Однако знала наверняка, что эта встреча происходит наяву. Я чувствовала запах серы от прогоревшей спички, запах дорогой шерсти, исходивший от пальто джентльмена, пришедшего ко мне. Нож, закутанный в одеяло, колол мое бедро. И да, разумеется, этот человек был мне знаком.

Пусть я не видела мистера Брокколихата несколько лет, однако он совсем не изменился — все так же тощ, кудряв, высок и мрачен, как раньше. И, как я успела убедиться, все так же груб. Я почувствовала, как задрожали мои колени. 

— По какой причине вы застыли столбом, мисс Эйр? Заверяю вас, что тоже не обрадован нашей встречей, но мои, а тем более ваши интересы ничто перед интересами всей Англии! Извольте одеться, покуда я полюбуюсь видом из окна. Полагаю, вам хватит десяти минут? У нас мало времени. 

Он встал, отодвинул меня в сторону и, распахнув занавески, выглянул в окно, опершись ладонями на низкий подоконник.

В следующую секунду я принялась одеваться. Юбки шелестели, словно крылья птиц, бьющихся в силках. Упавшее на пол одеяло походило на снежный сугроб. Разумеется, одеться за десять минут было совершенно невозможно, но я закончила ровно за мгновение до того, как пунктуальный мистер Брокколихат отвернулся от окна. 

Он бросил молчаливый взгляд на ночной горшок, стоявший под кроватью (я возблагодарила Бога, что этой ночью он оказался пуст), пересек мою тесную комнату и вышел вон. Подхватив саквояж, я выбежала за ним. Внизу нас ждал черный экипаж. 

— Могу я спросить, куда мы едем, сэр? — сказала я, когда возница повернул за угол.

— В несомненно более достойное место. Где вы будете жить, пока служите Короне.

— Служу Короне? — переспросила я.

— Я сыт вашими вопросами, мисс Эйр. Любопытство — определенно самый отвратительный женский порок. 

Он стукнул по полу экипажа тростью, и я замолчала. 

До рассвета, вероятно, оставалось чуть менее часа. Значит, мне удалось поспать от силы лишь два часа в эту ночь. Я взглянула на своего бесстрастного спутника и, как мне показалось, лишь на мгновение закрыла глаза. Там, за веками, была густая темнота…

Такая же плотная и живая, как волны Темзы, в которых не отражаются звезды. Говорят, Великое Зловоние оживило трупы тех чудовищ, что в незапамятные времена были сброшены в воду. Напитавшись нечистотами и гнилью, чудовища превратились в левиафанов и ждут теперь свою пищу, притаившись на дне реки.

Так ли это? Не знаю. Правда в том, что никто никогда не видел их. По крайней мере, никто из тех, кто мог бы впоследствии рассказать об этом. 

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?»1 — услышала я в темноте сна, и из глаз моих потекли слезы, такие горячие, какими они бывают лишь в момент обнажения души христианина перед взором Всевышнего.

— Просыпайтесь, мисс Эйр! — Мистер Брокколихат довольно грубо встряхнул меня, больно сжав плечо. — Не вынуждайте меня применять трость!

Я открыла глаза. Дверь экипажа была отворена. Небо светлело. 

Мой спутник вышел первым и, отвернувшись, начал разговор с невзрачным мужчиной, поджидавшим у запертых ворот. За воротами темнел вытянутый, подобно трубе, мрачный четырехэтажный особняк. Единственное, что выделялось в этой темной конструкции, — желтоватый балкон на третьем этаже, прямо над дверью. 

Мужчина, оказавшийся, должно быть, сторожем, открыл калитку в воротах и пригласил нас внутрь. Он был так любезен, что даже попытался взять из моей руки саквояж, но я решительно отступила в сторону, вцепившись в свою кладь обеими руками. Инструменты и оружие стоят намного больших денег, чем мои скромные одежды, и я давно научилась не доверять их никому даже на минуту.

Особняк оказался гостиницей — скорее плохой, чем хорошей. Конечно, она была не в пример лучше, чем та, в которой мне довелось провести ночь. Однако слишком скромна для того, чтобы над стойкой регистратора висел герб королевского дома. Тот же герб позднее я увидела и на столе в своей комнате, и, да простит мне читатель такие подробности, на постельном белье — там он был практически не виден, напоминая скорее мираж, вышитый белой гладью на белом. 

— Располагайтесь, — сказал мистер Брокколихат, доставая из внутреннего кармана квадратный конверт и осторожно опуская его на стол. — Это письмо вы вскроете в пять часов пополудни, и не минутой ранее. 

— Как долго я буду жить в этой комнате, сэр? — спросила я, когда его длинные пальцы коснулись дверной ручки.

— Столь долго, сколько это понадобится.

— Кому?

— Короне.

— Могу ли я выходить в город?

— Разумеется, — едва подавив усмешку, ответил он. — Вы ведь не пленница.

Когда мистер Брокколихат ушел, я еще несколько секунд постояла посреди комнаты, а затем скинула сапоги и легла на постель поверх покрывала. Очевидно, у меня было много времени для обживания в этом номере. И точно было время на сон — по крайней мере, до пяти часов пополудни.

Однако сон не стал для меня целительным. 

...Я кричала и сопротивлялась, как раненый зверек. Такое несдержанное поведение, вне всякого сомнения, еще больше испортило мнение обо мне моей няни Бесси и поспешившей ей на помощь мисс Аббо. Обе старались как могли:

— Скрутите ей руки, мисс Аббо, несомненно, она бешеная кошка!

— Фи, мисс Эйр! Какой стыд! — возмущенно кричала старшая горничная. — Где это видано, где это слыхано — поднять руку на молодого господина, сына благодетельницы вашей? Разве забыли вы, что мистер Рид — ваш хозяин?!

— Мой хозяин?! — вскричала я. — Разве я прислуга, чтобы он был моим хозяином?!

— Да вы хуже любой прислуги! — грозно прикрикнула Бесси. — Прислуга работает в поте лица своего, как завещал наш Господь. А вы — дармоедка, трутень, сидящий на шее у благодетелей и ни за что получающий свой хлеб! 

— Вы прескрытная и хитрая тварь, — ядовито добавила мисс Аббо. — Как только могли вы посметь поставить себя наравне с молодым господином и юными госпожами Рид?! Они богаты! А у вас ничего нет, и, как только мистер Рид станет хозяином дома, вы пойдете по миру, чтобы попрошайничать и собирать крохи еды из грязных канав! Лучше замолчите, посидите тут и подумайте о своем поведении!

Они вдвоем затолкали меня в комнату, как я ни упиралась, бросили на софу и заперли дверь.

В Красной комнате никто не жил. Лишь изредка она отпиралась и использовалась для размещения гостей, когда их случалось слишком много. Это была самая большая и роскошная комната в доме. И именно в ней девять лет назад умер мистер Рид.

В этой комнате он испустил дух. Здесь закатились его глаза, здесь остывающее тело лежало на богатом катафалке, и именно отсюда его понесли в церковь. С этого рокового дня Красная комната и была заперта, получив свою мрачную, мистическую славу.

Слуги шептались, что до них доносились странные звуки, будто бы иногда покойный хозяин тихо ходит по красному ковру. Я слышала, как мисс Аббо вполголоса рассказывала кухарке, что проходила мимо, неся стопку белья, и услышала, как за запертыми дверями Красной комнаты кто-то листает книги, шелестя страницами, и тяжко вздыхает. Вне всякого сомнения, это проявлял себя дух моего покойного дядюшки!

Комната была холодна, безмолвна и торжественно мрачна. Огромное старинное зеркало, пошедшее пятнами, находящееся между занавешенными окнами, лишь добавляло угрюмости общему интерьеру. Взглянув в отражение, я увидела маленькую тщедушную фигурку в темном платье, с бледным лицом и большими испуганными глазами. Так, должно быть, выглядят феи или эльфы из страшных сказок, рассказанных Бесси.

Сейчас эти темные глаза были наполнены слезами. Голова моя все так же болела, а кровь продолжала сочиться из раны. Но разве кто-то накажет за это Джона Рида? О нет! Наказана только я. Мне нет ни пощады, ни снисхождения. 

Разум мой кричал, что это несправедливо. Доколе буду я терпеть унижения, понукания и побои? Не лучше ли и правда сбежать во время прогулки и умереть где-нибудь в канаве, подобно нищенке, которой я и являюсь?

Сердце мое разрывалось от горечи и боли. Будь жив мистер Рид, он никогда не позволил бы так обращаться со мной! Никогда не дал бы в обиду дочь своей родной сестры. Он был бы моей опорой и защитой.

Я моргнула, и слезы, на мгновение совершенно затуманив мой взор, скатились по щекам тяжелыми каплями. И вот тут в зеркале позади себя я увидела фигуру.

Мужчина, которого сложно было разглядеть в полумраке, внимательно смотрел на меня. Но я точно знала, что он мой покойный дядя, хозяин этого дома, мистер Рид. Сомнений быть не могло: он выглядел так же, как на портрете, висевшем в гостиной.

Я хотела закричать, однако голос не слушался меня, и мне удалось лишь схватить ртом воздух. 

— Не бойся, возлюбленное дитя, — сказал призрак, не разжимая губ. — Ты не одна. Всякий раз, когда тебе будет трудно и одиноко, я приду и направлю тебя.

Озаренные фосфорическим блеском руки призрака опустились на мою голову, и я, задохнувшись от ужаса, упала без чувств…

 

…и в следующий миг распахнула глаза на постели в комнате отеля. Глубоко вздохнув и нервно поводя рукой по покрывалу, я нащупала тонкое шитье королевского герба. Солнце светило прямиком в мое окно. Я встала с кровати, которая проводила меня скрипом пружины, подошла к столу и взглянула на часы. У меня оставалось еще много времени. Квадратный конверт по-прежнему лежал на темной столешнице и ждал своего часа, которого в неведении обречена была ждать и я. 

В дверь постучала горничная, известив о завтраке. Я впустила ее — невысокую женщину средних лет с добрым и миловидным лицом. Ее чепец был аккуратно приколот к прическе из кос, забранных на затылке в тугой узел. Я скользнула взглядом по скромному платью зеленого хлопка — вернее, бывшего когда-то зеленым, а теперь скорее серого, сохранившего первоначальную сочность цвета лишь в глубоких складках. 

В руках женщины был поднос с моим завтраком. Она бесшумно поставила его на стол и присела в коротком книксене. Я поблагодарила и отпустила горничную, заверив, что больше мне ничего не нужно.

Глазунья из двух яиц, фасоль, плавающая в луже красноватой жижи, жареный бекон, одна сосиска и кусочек поджаренного хлеба. Что ж, почти full english breakfast, если только закрыть глаза на меньшее количество мясных продуктов и почти полное отсутствие овощей. Но сироте из приюта не пристало сетовать на скромную пищу. Я аккуратно размазала ножом масло по хлебу и сделала глоток чая с молоком. Он почти остыл. 

Из окна открывался вид на передний двор и решетчатые ворота, за которыми бурлила оживленная улица. Сторож, впустивший нас в особняк ранним утром, стоял у ворот и смотрел прямо на меня. Поняв, что я увидела его, мужчина быстро отвернулся.

Поскольку я была одета, мне не понадобилось много времени, чтобы выйти на улицу. Я лишь достала из саквояжа черную пелеринку и надела на голову капор.

Передний двор украшали аккуратно постриженные клумбы с бархатцами и хризантемами. С двух сторон особняк обступили деревья, создавая естественную тень. Вынужденное пристанище мое казалось более приветливым при свете дня и звуках жизни, доносящихся из-за ворот, к которым я и направилась.

— Доброе утро, сэр. Вы знаете меня? — спросила я у сторожа. 

— Да, мисс.

— Тогда что вы знаете обо мне?

Он задумался. Если ранним утром этот человек показался мне невзрачным, то теперь я разглядела его получше. Мужчина внимательно смотрел на меня из-под кустистых бровей, сжимая в руке старинную скверного качества трубку, которая была набита таким же скверным табаком, отравляющим воздух.

— Я ничего не знаю о вас, мисс, кроме того, что вы прибыли сюда сегодня перед рассветом. 

— Знаете ли вы мужчину, который меня привез?

— О нем мне тоже ничего не известно, — ответил мой собеседник после двухсекундного молчания.

— Но вы наверняка должны знать, что это за место, — сказала я. 

Сторож не произнес ни слова. Однако я не сдавалась и молча смотрела на него, ожидая ответа.

— Это достойное место, мисс, — наконец отозвался он. — Здесь никто не сделает с вами ничего дурного, будьте спокойны. Уж я прослежу.

Мужчина отвесил мне легкий поклон и жестом указал на открытую калитку. Я вышла на улицу, не получив ни одного вменяемого ответа на свои вопросы.

Лондон показался мне шумным и серым, несмотря на яркое солнце. Вошедшая в моду среди господ и дам черная ткань, показавшая себя невероятно практичной, тем не менее задавала траурный тон, словно все горожане направлялись на панихиду. Клерки, извозчики, сквайры, леди и джентльмены — все они были одеты в черное разных фактур, фасонов и дороговизны.

Таким образом, я органично влилась в их мрачную безликую волну. Если бы мне понадобилось спрятаться, лучшее укрытие сегодня вряд ли бы удалось найти.

Однако прятаться было не от кого. По крайней мере, мне стоило полагать так, пока не появились факты, свидетельствующие об обратном. Поэтому при первых же признаках опасности, выраженных в смутной тревоге, я устремилась к церкви, чья остроконечная крыша виднелась за домами. 

В средневековых и готических романах герои часто находят ответы и указания в доме Господа нашего. И хотя жизнь моя даже отдаленно не походила на истории романистов, сейчас не было лучшей идеи, нежели пойти в церковь. Молитва могла ненадолго подарить свободу от воспоминаний, вновь обрушившихся на меня, и очистить разум.

 Церковь Шордича помогла мне понять, что я нахожусь в районе Хакни. Не берусь судить о том, почему ту, что должна послужить Короне, поселили на востоке Лондона. Возможно, в этом есть свой, недоступный для меня смысл. А возможно, все упирается в невероятно скромный бюджет, который Корона выделила для своей покорной слуги. Простые решения зачастую самые верные, потому я решила остановиться на этом варианте и вошла в церковь. 

Религиозна ли я? Ха, а может ли человек быть не религиозным в наше время? Может ли быть не религиозной женщина? Верую ли я в Спасителя нашего, который принял смерть за грехи наши и на третий день воскрес? Я даже не смею подвергать это сомнениям…

Сев на скамью и подняв голову, я взглянула на массивное распятие. Спаситель, вырезанный из дерева в полный человеческий рост, висел на кресте, склонив голову. Его глаза были закрыты, а лоб изрезали глубокие морщины, свидетельствующие о невыносимых муках, которые выпали на его долю. Из пробитого бока вытекали «капли крови».

Только вчера я видела, как оборотень превращается в прекрасного мужчину, перед тем как умереть. Тело обретает идеальные формы и пропорции, сгорбленная спина распрямляется, шерсть словно растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь легкий запах. Грудь ровно поднимается при вдохе, а затем замирает навсегда, ибо освобождение от звериной крови дарит лишь смерть.

Тремя днями ранее на моих глазах мать, обратившись в зверя, погубила собственных детей. Малыша в колыбели она просто разорвала на части и съела, измазав шерсть на морде его кровью. А двух старших детей искусала и искалечила. Мне пришлось убить всех троих: даже невинные дети, обратившись в зверей, со временем гарантированно стали бы смертоносной силой тьмы.

Верю ли я в Бога? Да. И знаю, что Бог умер. Может быть, какой-нибудь мыслитель когда-то осмелится заявить об этом, и тогда люди ужаснутся. Но мне надлежит молчать. По крайней мере, пока люди неотличимы от зверей без обличающего света луны…

Закончив короткую молитву, я направилась на выход и столкнулась с викарием прямо в дверях.

— Благословите, святой отец, — привычно склонившись в книксене, сказала я, поцеловав ему руку. 

Викарий оказался молод. Будь я безрассудна и полна идей из романтической литературы, то непременно влюбилась бы в его недоступную красоту, волной уложенные черные волосы, четкий контур губ и ясные серые глаза, с теплотой смотрящие на меня. 

Однако от подобной опрометчивости меня удерживали и собственное здравомыслие, и его церковный сан, и знание: грань между человеком и зверем так условна, что ни религия, ни красота, ни добрый нрав не могут гарантировать ничего! Маски сорвет лишь ночь.

Свернув на Хакни-роуд, я огляделась и, подумав, пошла вперед, вовремя отойдя в сторону, чтобы пропустить телегу. Если мне повезет, смогу купить хлеба и сидра у уличных торговцев. Если не повезет — хотя бы осмотрюсь.

Неизвестно, сколько времени придется провести мне здесь и что поджидает меня на этих улицах. Вот сейчас кэб, пронесясь мимо, обрызгал меня, зацепив колесом грязь из колеи. Конечно, после годов Великого Зловония появились новые законы, воспрещающие сливать нечистоты на улицы и держать выгребные ямы во дворах. Но современная им альтернатива — «унитасы» — настолько дорога и порой неудобна в использовании, что жители города предпочитают платить золотникам и сверх того уплачивать штрафы в казну.

В общем, на моей юбке может быть субстанция какого угодно состава. По возвращении в отель придется хорошенько заняться чисткой, впрочем, как и всегда. 

Мальчишки-газетчики, полагая, что женщины газет не читают, обходили меня стороной, не забывая погромче кричать последние новости. Я даже попыталась послушать их, однако не почерпнула ничего интересного из рекламных криков. К счастью, здесь не было цветочников, продающих маленькие букетики камелий, бархатцев или фиалок. Эти мальчишки бегают за женщинами и буквально вкладывают в руки цветы, пытаясь заработать свой хлеб. 

За мрачным домом, оставшимся позади, я увидела невысокое, в два этажа, здание, отходящее чуть вглубь от основной линии строений на улице. Мало чем привлекающее внимание, оно походило на любую чайную, которых в Лондоне насчитывалось уже более двадцати. На фасаде, прямо над входной дверью, были вырезаны три буквы: “A. B. C.”.

Оглядевшись по сторонам, чтобы не попасть под копыта лошади, запряженной в повозку или управляемой всадником, я перебежала улицу и вошла внутрь. 

Любой, не слышавший об этом месте, мог бы рассмеяться и закрыть эти записи, обвинив меня во лжи. Возможно ли, чтобы женщина одна, без сопровождения мужа, отца или брата, вошла в заведение? Нет, это положительно невозможно и, более того, неслыханно! 

Но только не для чайных “A. B. C.”. 

Я читала об этих местах в газете, однако не бывала в них никогда. Они были опережающей свое время выдумкой руководительницы «Аэрейтед Бред Компани». Именно эта женщина, традиционно предпочитавшая оставаться безымянной, ввела четкие правила для своих заведений: принимать одиноких женщин без лишних вопросов и осуждений!

Внутри чайной стояли маленькие столики на два стула под белыми скатертями. Мое внимание привлекли также зеленые габардиновые обои с бронзовым орнаментом в стиле ампир. Светильники, на две большие свечи каждый, крепились между окнами и сейчас были погашены. 

Улыбчивая леди в черном платье и коротком белом переднике с рюшами поправила на голове кружевной чепец и, кивнув мне, указала на свободный стол. Я развернула стул так, чтобы обозревать помещение на случай внезапного нападения или любой иной опасности, и села, расправив складки на юбке.

Всё. Что у вас в меню?

Другая девушка, в таком же черно-белом наряде, не дожидаясь моего решения, подошла и поставила на стол маленький чайник и одну чашку с такой крошечной ручкой, что даже тонкие пальцы аристократок не смогли бы легко удерживать ее. В “А. B. C.” любой посетитель бесплатно угощался чаем. Есть ли выгода от подобной добродетели в таком районе, как Хакни? Ох, весьма сомнительно, однако размышлять об этом не мне.

Спросив, чем я могу дополнить свое утреннее чаепитие, я выбрала кекс и, оставшись в одиночестве, огляделась. За дальним столом, в самом углу, сидел молодой мужчина. Рядом с ним вполголоса вели беседу юная девушка и пожилая дама. Видимо, добрый сын сопроводил сестру и мать в чайную, уделив время семейному завтраку. Читатель мог бы возразить, что юная девушка является женой этого молодого человека, и я бы поспешила согласиться с этим допущением, если бы не семейные черты, присущие всем троим: вздернутые носы и выдающиеся острые подбородки. 

Мне принесли десерт. Поскольку до Рождества было далеко, в кексе не оказалось ни изюма, ни орехов — лишь тесто и сахар. Последнего, впрочем, тоже не было добавлено щедро, поэтому десерт мой на вкус был почти несладким. 

— Доброе утро, мисс. Вы завтракаете в одиночестве? Могу ли я составить вам компанию? — раздался тихий голос, и, подняв голову, я увидела перед собой милую девушку лет двадцати, с темными кудряшками, слегка выбивающимися из-под шляпки, и живыми, пытливыми глазами. 

В заведении было по меньшей мере еще три свободных столика. Но я кивнула, указав на второй стул. Если мы, женщины, будем сторониться друг друга, то как нам выжить? 

Девушка улыбнулась, не разжимая губ, и мягко опустилась на стул, шелестя юбками несколько старомодного платья. Спустя минуту перед ней поставили такие же чайник и чашку. 

— Благодарю, что изволили скрасить мое одиночество, мисс… — Я вопросительно посмотрела на девушку.

— О, это я благодарю вас, что не погнали меня прочь! — тихо хихикнула она. — Меня зовут Шарлотта. Считаю, что женщинам при знакомстве вне мужского круга важнее называть свое имя прежде фамилии, ведь именно имя наше принадлежит нам, в то время как фамилия — достояние нашего отца или мужа. 

Я приподняла бровь, оценивая внезапную утреннюю философию незнакомки, и назвала свое имя. 

— О, Джейн, не правда ли, мило, что можно прийти сюда и встретить совершенно незнакомую женщину, с которой, быть может, не довелось бы никогда пересечься в иных обстоятельствах? Ведь вы не бывали в Йоркшире? Я из Йоркшира.

Она трещала как белка. Рассказала мне, что живет в семье священника. Что брат ее в компании двух других сестер отправился куда-то по деловому вопросу, который пока просил ни с кем не обсуждать, а она осталась здесь, зашла в собор (и как мы там не встретились?), а потом нашла это место. 

Нет, я никогда не была в Йоркшире. А еще не верю в случайные встречи. 

Так как Шарлотта ничего не заказала, я разделила с ней кекс. Рассказывать незнакомцам о своей жизни не входит в мои привычки, поэтому я слушала странную собеседницу. Она восхищалась романами мистера Теккерея и, кажется, знала их все наизусть. А потом вполголоса продекламировала мне стихи своего брата. Стихи оказались настолько ужасны, что я предпочла бы читать псалмы, ненавидимые мною с детства, однако поблагодарила за оказанное удовольствие и похвалила слог. 

Внезапно девушка вскочила и засобиралась уходить, сославшись на дела и время: наверняка сестры и брат-стихотворец уже заждались ее. Я пожелала Шарлотте доброго дня.

— Остерегайтесь смотрящих в спину, мисс Джейн, — бросила она вместо прощания, туго завязывая пелерину.

— Что?..

— Мистер итальянец не зря назвал вас проницательной особой.

— Откуда вы меня знаете? — Я встала и позволила себе говорить громче, чем полагается благовоспитанной женщине. — Кто вы? Как ваша фамилия?

Но Шарлотта лишь улыбнулась, подмигнула и вышла вон под звон дверного колокольчика.

Опустившись обратно на стул, я сделала глоток остывшего чая и, достав из кармана юбки блокнот и карандаш, написала в самом верху чистой страницы: «Шарлотта» — и поставила вопросительный знак. Очень большой и изогнутый, горбивший спину, как зверь, склонившийся над своей жертвой.

Сделав отступ, я отметила ниже еще и таинственного «мистера итальянца». Этот загадочный человек должен быть знаком и с Шарлоттой, и со мной. Однако я знала лишь одного итальянца, от мыслей о котором по спине пробежали мурашки. Мистер Брокколихат.

1 Книга Иова (Иов. 40:20 — 41:26) — Здесь и далее — прим. авт.

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?»1 — услышала я в темноте сна, и из глаз моих потекли слезы, такие горячие, какими они бывают лишь в момент обнажения души христианина перед взором Всевышнего.

Книга Иова (Иов. 40:20 — 41:26) — Здесь и далее — прим. авт.