Глава 3

 Впервые я имела удовольствие познакомиться с мистером Брокколихатом вскоре после встречи с призраком дяди Рида, явившимся мне в Красной комнате. 

Говорят, что меня вынесли оттуда без чувств и в течение дня я металась в беспамятстве. Должно быть, состояние мое вызывало такую тревогу, что мистрис Рид даже решилась пригласить доктора. Я слышала, как доктор, осмотрев меня и выйдя за двери, говорил ей, что больной требуется покой. И поскольку доктор стоил дорого, мистрис Рид сочла необходимым выполнить его рекомендации. Поэтому целых шесть дней никто не распекал меня, и даже кузен Джон, однажды ворвавшись в мою комнату со злобным оскалом, был немедленно выдворен оттуда бдительной хозяйкой дома.

Бесси и мисс Аббо были добры и ласковы ко мне, приносили десерты с общего стола, наливали свежий чай при первой возможности и говорили, как я мила и послушна. Однако забота и ласка запоздали и не могли уже отогреть моего сердца.

Помню, как, сидя в комнате прислуги, куда была перенесена моя постель, читала я «Жизнь оборотней и вурдалаков», но теперь книга эта не вызывала во мне живого интереса, не разжигала детское воображение. Она казалась жутким сборником страшных историй, лишающих всякой надежды и жажды жизни. Я захлопнула книгу и положила на стол подле нетронутых утиного паштета и белого хлеба, принесенных мне к ужину.

Бесси меж тем навела порядок в комнате, вымыла руки и, открыв в комоде ящик, наполненный разными блестящими обрезками, принялась мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. По обыкновению, она всегда сопровождала это занятие простонародными песнями, и тот день не стал исключением:

 — Платье изорвано, ноги босы и разбиты.

Долго брела я одна меж лесов и болот.

Звезды с луною дождливыми тучами скрыты.

И сиротка по узкой тропинке идет вперед.

О, за что, злые люди, меня от себя вы погнали

В непроглядную ночь, по которой так страшно идти?!

Только кроткие ангелы Божии в светлой печали

Берегут сироту на тяжелом ее пути.

Ветер бьет мне в лицо, треплет волосы, студит пальцы.

Нет ни звездочки в небе, осенний тяжел небосвод.

Милосердие Бога — спасение для скитальцев,

Он надежду дарует в дороге и сил придает.

Если кану в холодную бездну в сыром болоте

Или шею сверну, шаг неверный ступив на мосту,

И тогда мой Отец не оставит меня в заботе —

На груди своей Он навсегда приютит сироту.

Когда на следующий день доктор пришел, чтобы поговорить со мной, проникнувшись его доверием и вконец измучившись от тоски, снедавшей меня, я открылась ему, высказав все, что копилось на душе: что нет у меня родного человека, который любил бы меня, что жизнь в доме этом для меня — мука и я бежала бы отсюда куда глаза глядят. 

Не забыла я упомянуть и про убийства животных на дворе нашем, и про звериный рык, доносящийся из детской моих кузин, и про волчий оскал изводящего меня Джона Рида. Последнее расстроило доктора. Он приказал слугам напоить меня успокоительным чаем и ушел. Однако коляска его выехала за ворота только спустя час с четвертью. Значит, все это время он говорил с моей тетей. И говорил, очевидно, обо мне.

Прошло еще несколько дней, во время которых жизнь моя была так же спокойна и безрадостна. Элиза во дворе кормила своих кур и гусей — занятие, которому она отдавалась с хищным упоением. Мистрис Рид рассказывала гостям дома, что ее нежная дочь делает это с целью коммерции — чтобы продавать яйца да тушки птиц.

Гости умилялись и прочили мисс Рид большие успехи в торговых сделках, однако всем в доме было известно, для чего на самом деле она откармливает птицу… Иногда по ночам куры и гуси тревожно вскрикивали, а затем наступала мертвая тишь. Не каждый раз утром садовнику удавалось успеть замести кровавые перья, пока никто не выглянул в окно.

Наблюдая за кормлением несчастных белоснежных кур с красными гребешками, я увидела, как во двор въехала коляска.

К тому времени прошло без малого три месяца, как меня ни разу не вызывали к мистрис Рид. Однако вбежавшая в комнату Бесси, коротко проворчав о моей неряшливости, сорвала с меня передник, спешно умыла меня, обтерев лицо и руки полотенцем, расчесала волосы и, потуже затянув корсет, вытолкала за двери, объявив, что меня давно дожидаются в столовой.

— Вот эта девочка, — сказала мистрис Рид, как только я вошла в столовую.

Тетя сидела у камина, а напротив нее стоял мужчина — высокий, худой, закутанный в соболиную шубу. Лицо его было словно вырублено в дубе грубым инструментом. Скульптор, создававший эти черты, не счел нужным потратить время на более тонкую работу. Черные густые волосы господина были кудрявы и непокорно торчали вверх.

Я могла бы даже поразмышлять, что ввиду этой особенности гость мистрис Рид не имел возможности носить никакого другого головного убора, кроме высокого цилиндра, который он сейчас держал в руках, однако таким размышлениям мне довелось предаться позднее, так как мужчина с презрением осмотрел меня с ног до макушки.

— Как вас зовут, девочка? — с легким акцентом спросил он.

— Джейн Эйр, сэр.

Разговор с этим господином не задался. Он спрашивал, хорошая ли я девочка, а меж тем я прекрасно понимала, что мистрис Рид уже успела очернить меня в его глазах. Странный человек долго рассказывал, что нет ничего хуже дурного ребенка, а особенно дурной девочки, и принялся пугать меня адом.

— Что вам нужно делать, чтобы избежать вечных мук в аду?

— Полагаю, быть здоровой и не умирать, — ответила я, и высокий господин хмыкнул.

— В своем письме, мистер Брокколихат, я сообщала вам, что девочка эта не отличается добродетелями, — сквозь зубы заявила мистрис Рид. — Поэтому я прошу вас: как только она поступит в школу под ваше покровительство, пусть надзирательницы будут особенно строги к Джейн и по возможности в случае порки дают ей на четыре удара розгами больше, чем это полагается для остальных воспитанниц за схожие проступки: по одному удару за меня, моего сына и двух моих прекрасных дочерей. Мы так настрадались от ее пороков, что подобная плата была бы справедливой.

— Всенепременно, — заверил джентльмен. — Можете не сомневаться, что ваше особое пожелание будет исполнено исключительно аккуратно. Но позвольте же спросить, мистрис Рид: какие пороки присущи этому созданию?

— К великому моему сожалению, пороки эти чрезвычайно разнообразны и так многочисленны, что перечислить их все будет затруднительно, — важно ответила моя тетя. — Девочка эта лжива и двулична, воровата и склонна к интриганству и кровавой жестокости. Третьего месяца она жестоко избила моего сына Джона и, если бы слуги наши не бросились на помощь, обязательно убила бы его.

— Это ложь! — крикнула я.

— Вот видите, к тому же смеет перебивать почтенных людей и повышать голос на тех, кто благоволит ей. А ведь я, Джейн, всей душой переживаю за будущее твое и забочусь о твоей доле, — наставительно сказала она. — В продолжение, мистер Брокколихат, должна заметить, что она дерзка и непослушна. Горько признавать, что от сестры моего возлюбленного почившего мужа родился такой гнилой плод. Мне совестно, что я не смогла своими силами искоренить все зло из сердца этой девочки. Однако я верю, что вашим надзирательницам и учительницам, обладающим несравнимо бо́льшим опытом, удастся вычистить эту гниль, даже если придется, буквально выражаясь, вырезать ее острым ножом.

Я слышала об ужасных легендах о безымянном сиротском приюте для девочек, откуда воспитанницы выходили во взрослый мир со шрамами на лицах и руках, словно бы несчастных резали или собаки рвали. Неужели меня хотят отправить туда?

Когда мистер Брокколихат уехал, мы с мистрис Рид остались одни и за несколько минут не сказали ни слова. Она была занята вышиванием, а я рассматривала ее. Мистрис Рид выглядела сильной женщиной для своих тридцати семи лет. Невысокая и широкоплечая, несколько полная, однако то не было излишней, болезненной полнотой. Широкое лицо утяжеляла крупная, выдающаяся вперед нижняя челюсть. Тем не менее нос и рот были правильной, классической формы. 

К тому же она всегда со вкусом одевалась и укладывала волосы. Осанка ее была королевской.

Мистрис Рид всю жизнь отличалась отменным здоровьем, как и ее дети. Не было случая, чтобы они чем-либо болели. Она исключительно аккуратно и талантливо вела хозяйство, руководствуясь строгим расчетом и являясь примером для всей округи.

Итак, я долго всматривалась в ее лицо. В руках моих был томик «Детского наставника», врученный мне мистером Брокколихатом, — трактат о внезапной смерти лгуньи, который я должна была прочесть в назидание.

Душу мою жгли воспоминания о строгих увещеваниях этого господина и о бессовестной лжи моей тетушки. То ли рыдание, то ли крик готовы были вырваться из моей груди, и я шумно втянула ртом воздух. Мистрис Рид подняла на меня взгляд.

— Ступай в детскую. Ты больше не нужна, — сказала она и вновь принялась за работу.

Я встала, однако не смогла уйти. Слова полились из меня, будто бурный поток, который было не остановить.

— Тетя, я не лгунья и не двуличная! Если бы я была лгуньей, то сказала бы сейчас, что люблю вас. Но взгляните: я заявляю легко и смело, что ни к кому на свете не испытываю таких отвращения и ненависти, как к вам и вашему сыну, Джону Риду! Эта книга про лгунью мне не нужна, можете отдать ее своим дочерям, вот кто настоящие лгуньи! 

Мистрис Рид смотрела на меня прямо, почти не моргая. 

— Ты все сказала? — спросила она ледяным тоном. 

— О нет, не все! — подстрекаемая таким вопросом, выпалила я. — Еще я скажу, как счастлива, что вы мне не родственница. Больше никогда, до последних дней своей жизни, я не назову вас тетушкой! И где бы ни спросили меня, как вы со мной обращались, везде и всем я отвечу, что вы обходились со мной жестоко, что вы, будучи зверем, не способны на человечность, как и ваш сын, и ваши дочери! Что…

— Как ты смеешь говорить такое, Джейн Эйр?!

— Очень просто! Думаете, я слепа и нет во мне чувств? Думаете, могу я жить без любви? Думаете, не знаю, кто убивает кур, сначала любовно взращивая их собственными руками? Думаете, не понимаю, что, как только Джон Рид появился здесь, на дорожках стали находить собак с выпущенными кишками и обглоданных до костей кошек? Знайте же, что во мне бьется любящее сердце, способное к благодарности и молчанию. Однако молчания вы недостойны, поскольку лишены сострадания и не выполняете завещания своего мужа, который наказал вам заботиться обо мне!

Прежде чем я закончила, грудь моя переполнилась торжеством и восторгом от первой моей победы, ведь мистрис Рид испугалась и бросила свое вышивание, вскочив на ноги.

— Что с тобой, Дженни? — спросила она, всплеснув руками. — Ты вся дрожишь. Не хочешь ли выпить воды?

— Благодарю, мистрис Рид, не нужно.

— Может, ты все же чего-то хочешь, Дженни? Поверь, я искренне хочу быть твоим другом!

— Неправда, мистрис Рид! Вы объявили тому господину, что я лживая и двуличная, что у меня несносный характер. Теперь я расскажу всем, какая вы женщина, что вы из себя представляете!

— Дженни, ты не понимаешь таких вещей ввиду своего нежного возраста, — мягко сказала она. — Недостатки детей всегда следует искоренять.

— Обман и двуличие — не мои недостатки, мистрис Рид, а ваши! — с исступлением закричала я, размахивая руками.

— Милая моя Дженни, ты так раздражена, ступай в комнату, отдохни немного.

— Я для вас не милая! И отдыхать не хочу! Я желаю, чтобы вы поскорее отослали меня в школу, ведь дом ваш мне так же ненавистен, как и вы. И не называйте меня Дженни, вы не обманете меня притворной лаской.

— В самом деле, нужно побыстрее отправить тебя в школу, — пробормотала она и вышла прочь из залы.

 

Погода была отменной. Я оставила в чайной пару монет, хотя женщинам не подобает оставлять чаевые. Но что же делать работникам чайной? Должно быть, они и так перебиваются с хлеба на воду. Оставить их без поощрения — большее из зол, поэтому я выбрала зло меньшее и, совершив его, вышла на улицу.

Моей новой знакомой нигде не было видно. Решив, что разумнее всего купить хлеба, яблок и вернуться в гостиницу, я перешла дорогу и свернула за угол. Там и правда стояли торговцы, предлагавшие фрукты. Выбор был невелик, однако мелкие и невзрачные яблоки определенно лучше, чем ничего, поэтому я молча расплатилась с торговкой и, осматриваясь в поисках хлебной лавки, побрела вперед, но не успела сделать и десятка шагов, как в меня влетел ребенок. Тут же его за шиворот поймала грубая женская рука и, подняв над землей, начала трясти как грушу.

— Волищ-щ-щ-щка, волищ-щ-щка! — кричала женщина, злобно улыбаясь лишенным части зубов ртом.

— В чем дело? — спросила я. — В чем виноват этот ребенок?

— Этот поканец уклал леденец! Волищка! Вот ты и попался! Сдохнещ-щь в ляботном доме!

Я выудила из кармана несколько монет, по меньшей мере вдвое больше, чем должен стоить леденец на палочке, и отдала женщине. Торговка усмехнулась, что-то пробормотала и, погрозив беспризорнику кулаком, удалилась. Ребенок, вжав голову в плечи, рванул с места, но я крепко ухватила его за рукав растянутого пиджака, великоватого эдак размера на три. 

— Не сдавайте меня в работный дом! — пискнул беспризорник. — Я не украл этот пиджак, он ничей, я его нашел.

— Я никуда тебя не сдам, — ответила я, отходя в сторону. Прилично одетая женщина и оборвыш привлекали слишком много внимания. Мы встали под крышей мясной лавки, убедившись, что с нее не капает. — Сколько тебе лет? 

— Девять.

— Есть ли у тебя родители или близкие? А быть может, и дальние родственники, которые могут позаботиться о тебе?

— Нет родителей, — еще ниже опустив голову, ответил он. — А родственники… тоже нет.

Я не стала задавать лишних вопросов, потому что знала, как тяжело отвечать на некоторые из них.

— Вам-то что? — с вызовом спросил мальчишка, вновь безуспешно пытаясь вывернуться из моих рук.

— Я хочу помочь.

— Вы уже помогли, — сказал он и, достав из кармана облепленный крошками леденец, протянул его мне. — Вот, это ваш, вы купили.

— Я купила его тебе.

— И что теперь? — огрызнулся воришка. — То есть спасибо! Я не просил. Но спасибо. Теперь идите своей дорогой, мистрис.

— Пойду, — согласилась я. — Если ты обещаешь не воровать.

— А как жить?

— Знаешь, где дом с желтым балконом?

Он кивнул.

— Найди меня там. Только не попадайся на глаза сторожу.

Я разжала пальцы, и мальчишка выскользнул из моих рук, как юркая крыса, скрывшись в ближайшей дыре в заборе.

Внезапно где-то с другой стороны раздался женский крик. Рынок на мгновение затих, а затем зашумел и заволновался. Некоторые торговцы, прихватив свой товар, побежали в ту сторону, откуда кричали. «Может ли любопытство быть дороже денег?» — спросит меня читатель. Могу заверить, что часто оно становится дороже самой жизни. 

Пройдя через ряды плетеных корзин и скарба старьевщиков, продававших все, что могло попасться им под руку, я попала в подворотню. В ноздри ударил затхлый воздух, пропитанный запахом мочи и кислого сидра. Пришлось подобрать юбку повыше, чтобы не запачкать ее еще больше. 

Когда я вышла из подворотни на улицу, на меня посмотрела лошадь. Я встретилась с ней глазами. Она лежала, повалив телегу, в которую была запряжена, тяжело дышала и жадно искала хоть кого-нибудь, за кого можно уцепиться взглядом. Поняв, что я смотрю на нее, лошадь жалобно заржала. Изо рта и ноздрей животного хлопьями выходила розовая пена.

— Бешеная, бешеная, — шептали люди и боязливо расходились. 

Пора было уходить. Я могла бы достать револьвер и пристрелить несчастную, чтобы прекратить это. Ночью я бы сделала именно так. Но при свете дня… Увы, я всего лишь женщина. К лошади уже бежали констебли. Оставалось надеяться, что они избавят ее от мучений как можно быстрее. 

Четвертого дня я читала в «Таймс» о любопытных опытах некоего месье Пастера из Парижа. Он уверяет, что бешенство, которое, как известно, смертельно для всех, кто поражен им, можно излечить. Этот господин проводит опыты, тратя собственные немалые средства, поскольку научное сообщество считает его смешным чудаком. Я же считаю, что бешенство и оборотничество, ставшее проклятием нашей нации, родственны и даже, возможно, являются двумя проявлениями одного недуга. 

Из этих мыслей меня выдернула тревога. Я как будто ощутила чей-то взгляд, обращенный на меня сзади.

«Остерегайтесь смотрящих в спину», — вспомнились мне слова Шарлотты. Я резко обернулась. Позади меня шумела улица, двигались повозки, ходили люди. На перекрестке остановился кэб. Дворняга с рваным ухом перебежала дорогу. 

Солнце скрылось за тучи, внезапно пришедшие с Темзы. Того и гляди пойдет дождь. Пожалуй, пора возвращаться, утро было насыщенным. И навело на разные мысли…

Благополучно добравшись до отеля, я поздоровалась с регистратором в приемной, выдавшим мне ключ, и прошла в свой номер. На столе все так же лежало письмо, ожидающее своего часа. Что ж, есть одно безотказное занятие, которое помогает скоротать долгие часы бессмысленного ожидания.

Я достала из саквояжа свой инструментарий и разложила его на кровати. Подготовка оружия — лучшее, что можно придумать для успокоения, когда даже молитва не помогает.

Протереть клинки сухой тряпкой, избавив их от пыли. Смочить чистую ткань японским маслом камелии, которое настолько дорого, что каждую его каплю я ценю на вес золота. Аккуратно смазать оружие и ножны. А спустя несколько минут отполировать до блеска кусочком сухого войлока.

Говорят, что некто мистер Чезбро, химик, научился получать петролеумное желе2, и якобы средство это столь дешево и эффективно, что в кратчайшие сроки заменит собой и масло камелии, и всякие другие масла, которые не идут в пищу. Если только господин химик получит патент…

При моей профессии — ну или, по крайней мере, по роду моей деятельности — мне было жизненно необходимо иметь лучшее оружие. Но если ножи и кинжалы ковались из великолепной британской стали и декорировались серебряной всечкой, то два пистолета я заказывала из Бельгии, и пусть это обошлось в круглую сумму, но они были великолепны!

Шпилечные револьверы господина Лефоше отличались простотой механизма, надежностью в стрельбе и похвальной точностью. Я никак не могла разгуливать по Лондону с охотничьим ружьем или армейской винтовкой за плечами. Большой длинноствольный револьвер прекрасно уживался в набедренной кобуре под фальш-юбкой. Маленький карманный можно было уместить в дамском ридикюле. 

В случае непредвиденной опасности я буду палить с двух рук на расстоянии и в упор, а двенадцать серебряных пуль остановят любого оборотня, будь он хоть со слона величиной. Курьер, доставивший посылку из Бельгии, также вручил мне письмо с рекомендациями от техников завода Лефоше по уходу за оружием. 

В частности, там был оригинальный совет: в случае отсутствия специальных масел смазывать рабочий механизм собственным жиром. Не спешите смеяться, читатели мои, речь лишь о том, что у нас на носу всегда есть тончайший слой выступившего жира, и если потереть части револьвера о нос, то мы получим смазанное оружие. Я проверяла, это действительно так. 

Закончив свой ежедневный уход за оружием и расположившись за столом, я открыла блокнот с записями. Всю обратную дорогу чувствуя спиной чей-то взгляд, трудно было не бежать со всех ног, однако самообладание — одна из лучших добродетелей. Теперь, сидя в комнате, двери которой были предусмотрительно заперты мною на ключ, отступив еще три дюйма3 от имени Шарлотты, я записала ее предостережение о смотрящем в спину. Ну и что бы это могло значить?

Отдельные фрагменты мозаики не складывались ни во что, оставаясь темными пятнами и на страницах, и в моей голове. Поэтому я составила список всего, что требуется восполнить для моего дела, и подсчитала примерную сумму, которую затрачу на покупки. Благодаря вчерашнему ночному заказу у меня хватало средств, чтобы еще по меньшей мере неделю не думать о куске хлеба или экономии патронов. 

Небольшие круглые часы на стене пробили пять. Я взяла нож для бумаг и вскрыла конверт. На сложенном вдвое листе бумаги было написано лишь одно слово: «Колотильщик». Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Только не это… Я могу убивать перевертышей и оборотней, но чтоб уничтожить самый страшный городской кошмар? Этого ждет от меня Букингемский дворец?!

История о Колотильщике будоражит умы лондонцев уже без малого три, если не четыре года. Даже в школе мы слышали о нем, хотя в наше захолустье редко добирались сплетни из столицы. А о том, где кончалась сплетня и начиналась жуткая правда, не знал никто.

Начать рассказ следует с того, что однажды ранним утром один непослушный мальчик, отказывавшийся рано вставать на работу, перевернулся на бок, отодвинулся на край матраса и, накрывшись одеялом, продолжил спать, игнорируя стук трости колотильщика. А в следующее мгновение в его плоть вонзились волчьи зубы.

Детка, детка, прощай,

Если лег ты на край.

Нападет серый волк

И укусит за бок.

Его зубы остры,

Его лапы быстры.

Унесет в темный лес

И под ивою съест.

Мать от горя больна.

Ночью светит луна,

Плачет ива: бай-бай,

Засыпай, засыпай. 

Так поют матери своим детям каждую ночь. И ждут Колотильщика перед рассветом.

Следует сказать, что колотильщики — это обыкновенные люди, зарабатывающие свой хлеб неблагодарным трудом: разве кто-то может быть рад, если в столь ранний час его разбудят стуком трости в окно? Те же люди, которые и платят колотильщикам за работу, по утрам осыпают их проклятьями и угрожающе потрясают кулаками. Колотильщики же с пониманием относятся к грешной человеческой природе и прощают всю недоброжелательность за скромную плату. 

Но тот, кого мне «заказал» дворец, — фигура иного порядка. И ни один лондонец никогда не сможет узнать, какой именно колотильщик стучит в его окно — настоящий или тот, другой… Поэтому легенда эта и наводит ужас на всех жителей города. 

Я налила в стакан воды из графина и сделала большой глоток. Скажу откровенно: история о Колотильщике казалась мне простой сказкой, основанной на суевериях и методах воспитания непослушных детей. Оборотни редко нападают перед рассветом. К тому же, разумеется, зверю нет никакого дела до того, лежит ли его жертва на краю, по центру кровати или вовсе бодрствует, как и до сословия и материального положения ее, пола и возраста.

Не думаю, что Короне известно о повадках вервольфов меньше, чем мне, посему подобный заказ показался мне крайне странным. Так как в письме не было указано ни даты, ни времени, я заключила, что к выполнению следует приступать незамедлительно. То есть сегодня перед рассветом я должна отправиться на поиски Колотильщика. 

Как только я решила, что необходимо поспать перед тяжелой ночью, в дверь постучали. Подумав недолго, я поднялась и, открыв дверь, увидела на пороге мистера Брокколихата.

— Уже познакомились с Шарлоттой, мисс Эйр?

2 «Петролеумное желе», «нефтяное желе» — первоначальные названия вазелина.

3 1 дюйм равен 2,54 см.

Говорят, что некто мистер Чезбро, химик, научился получать петролеумное желе2, и якобы средство это столь дешево и эффективно, что в кратчайшие сроки заменит собой и масло камелии, и всякие другие масла, которые не идут в пищу. Если только господин химик получит патент…

Закончив свой ежедневный уход за оружием и расположившись за столом, я открыла блокнот с записями. Всю обратную дорогу чувствуя спиной чей-то взгляд, трудно было не бежать со всех ног, однако самообладание — одна из лучших добродетелей. Теперь, сидя в комнате, двери которой были предусмотрительно заперты мною на ключ, отступив еще три дюйма3 от имени Шарлотты, я записала ее предостережение о смотрящем в спину. Ну и что бы это могло значить?

«Петролеумное желе», «нефтяное желе» — первоначальные названия вазелина.

1 дюйм равен 2,54 см.