Глава 54

Рустам спускается первым. Я остаюсь одеваться, но на самом деле – успокаиваться от дико трепыхающегося в груди сердца. Мне очень страшно, потому что я не видела родителей очень давно и сейчас могу только предположить, почему они сюда приехали. Что им нужно? В то, что они наконец-то решили пообщаться с дочерью, верю мало. Они без сомнений от меня отвернулись, а теперь здесь? Это потому что я снова с Рустамом и не позор семьи? Я натягиваю на себя простое платье, собираю волосы в небрежный хвост и спускаюсь следом, сжимая в руках телефон, словно он способен меня защитить. С каждой ступенькой сердце стучит сильнее. Страшно. Не хочу их видеть. Не хочу слышать, как снова смотрят на меня с укором. В голове роятся воспоминания: холодные взгляды, молчание вместо поддержки, которой я так сильно ждала. Снизу слышны тихие и сдержанные голоса. И Рустама – хрипловатый, но уверенный тон. Он что-то говорит моему отцу, а в ответ я слышу только короткое согласие. Когда я спускаюсь в гостиную, все тут же оборачиваются. Мама выглядит старше, чем я ее помню. Лицо постарело, в глазах нет того живого огонька, что был когда-то. Отец – как всегда собранный и строгий. В сером пальто, с аккуратно повязанным шарфом. Глядя на меня, он тут же поджимает губы. Даже здесь, даже сейчас он держится сухо, как будто я ему безразлична. Я замираю на пороге, не в силах сделать первый шаг. Мама неловко переступает с ноги на ногу, опускает глаза. Отец, наоборот, смотрит прямо. Пристально. Словно оценивает меня. Рустам бросает на меня быстрый взгляд, полный поддержки, но не вмешивается. Он дает мне решать самой, хочу я идти навстречу или нет. – Дария, – первой нарушает молчание мама. Ее голос дрожит. – Можно нам поговорить? Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы скрыть дрожь. Но все-таки киваю и, пройдя внутрь, усаживаюсь на край дивана, оставляя между нами дистанцию. – Мы… мы узнали, что ты вернулась, – начинает отец. Говорит сухо, как будто каждое слово дается с трудом. – И мы подумали… – Что подумали? – перебиваю. Моя интонация резкая, почти грубая. Рустам напрягается. Я чувствую, как меня пробивает дрожь. – Что были неправы, – мама отвечает вместо отца. Она смотрит мне в глаза, впервые за долгие годы не отводя взгляда. – Мы были неправы тогда. Мы испугались. Постыдились. Мы выбрали гордость вместо тебя, Дария. Мне хочется смеяться. Или плакать. Или выбежать отсюда, потому что боль, которую я похоронила, в одночасье оказывается раскопанной. – Вам понадобилось три года, чтобы это понять? – мой голос срывается. – Три года. Вы отвернулись, когда я осталась одна. Когда мне нужна была поддержка. – Мы знаем, – снова мама. Она сжимает руки на коленях. – Мы не просим прощения. Знаем, что не заслужили его. Но мы хотим увидеть внука. Хотим познакомиться с Матвеем. Я откидываюсь назад, чувствую, как плечо касается Рустама. Он подходит ближе, показывает поддержку, в которой я так сильно нуждаюсь. – Матвей не игрушка, чтобы его показывать, – тихо отвечаю. – И я не уверена, что он вам нужен больше, чем для галочки. Отец медленно встает. Его лицо застывает в той самой маске, которую я помню с детства – строгой и недоступной. Ни капли тепла, мягкости, да хоть чего-нибудь! Я как будто не его дочь, а проект, очень выгодный проект. – Мы не будем навязываться, Дария. Но если ты когда-нибудь захочешь… Мы будем рядом. – Он кладет на стол визитку, как нечто очень важное. – Адрес и номер телефона. Я смотрю на визитку. Маленький прямоугольник бумаги. Это так он хочет перечеркнуть три года молчания? – Дари… – мама собирает руки в замок. – Прости нас, пожалуйста. Я… позволь нам поговорить, – это она уже к отцу обращается, потому как он действительно единственный, у кого она должна спрашивать разрешения. Я наблюдаю за тем, как они переглядываются. Не понимаю ничего. Раньше понимала, а сейчас – нет. Отвыкла от них. Они переглядываются. Отец кивает маме почти незаметно. Он разворачивается, бросает короткий взгляд на Рустама, и они вместе выходят, прикрывая дверь. Я остаюсь с мамой наедине. И с тишиной, в которой слишком отчетливо слышу собственное дыхание. Мама сидит, склонив голову, пальцы теребят подол пальто. – Я хотела бы поговорить с тобой наедине, – тихо говорит она, будто оправдывается. – Мы уже наедине, – отвечаю я, не двигаясь с места. Мама сжимает губы. Смотрит на меня долго-долго. И я вдруг вижу в ее глазах что-то новое. Не страх. Не презрение. Боль. И вины там столько, что мне делается почти не по себе. – Я плохо поступила с тобой, – произносит она. – Мы оба. Я не оправдываю себя. И, наверное, никакие слова не могут изменить того, что было. Она делает паузу. Я молчу, давая ей говорить. – Ты выросла хорошей, Дари, – говорит она наконец. – Ты сильная. Ты красивая. Ты мать. И я… я горжусь тобой. Хотя не имею на это права. У меня перехватывает горло. Мама никогда так со мной не говорила. Никогда. – Зачем вы приехали? – спрашиваю хрипло. – Чтобы попросить у тебя разрешения. Не прощения, нет, мы его не заслуживаем. Разрешения быть рядом. Узнать твоего сына. Твоего Матвея. Познакомиться с ним, если ты позволишь. И если ты не позволишь, я пойму. Ее голос дрожит. Пальцы все еще мнут подол пальто. Она будто боится поднять глаза. – Почему сейчас? – задаю главный вопрос. – Почему не тогда, когда я ночами рыдала в подушку от одиночества? Почему не тогда, когда рожала в пустой палате без родных? Мама вздыхает. Впервые за разговор ее глаза становятся мокрыми. – Потому что я была трусливой, Дари. Мы оба были. Мы выбрали не тебя. Мы выбрали страх за свою репутацию, за то, как о нас скажут другие. А ты… ты осталась одна. Я это поняла, когда увидела тебя на фотографии. С сыном. И с ним – с Рустамом. Ты выглядела счастливой. И я поняла, что… если не сейчас, то уже никогда. Она замолкает. Мы сидим в этой вязкой тишине, тяжелой и пронзительной. Смотрим друг на друга. Мать и дочь, которых разделяли три года обиды. – Я не знаю, – тихо произношу наконец. – Не знаю, смогу ли простить. И не знаю, смогу ли пустить вас обратно в свою жизнь. – Я не прошу сразу. И не прошу верить. Только… иногда. Если ты захочешь. Мы будем ждать. Она поднимается, берет свою сумку. На прощание, не говоря больше ни слова, тихо выходит в коридор к отцу. А я остаюсь сидеть на диване, чувствуя, что впервые за долгие годы мне не так больно.