Глава 25

Лина

Я была уверена, что умираю. Почти умерла. Это было бы избавление от всех мук, как катарсис. Очищение от потока лжи, под которым я погребла себя и любимого. Я виновата. Обрекла на муки не только себя, но и его — тоже. И… нашего с ним малыша.

— Не смей сдыхать. Лина. Не смей. Я заберу у тебя младенца, — Леон уже не кричит, не сыплет матами, а хрипло и низко шепчет. Прямо мне в ухо. — Я заберу сына! И ты отдашь мне его живым, а потом… потом отправляйся хоть на бал к Сатане. Дыши, лживая сука…

Его слова — как сильнейший удар электрошокером. Они проникают в самое сердце, отравляя его смыслом сказанного. Но в то же время не дают мне провалиться в забытьё. Леон принуждает меня быть живой, чтобы родить.

— Должна же ты быть годной хоть на что-то, проклятая дырка!

Родить. Умереть. Забыться. Не видеть. Не слышать. Стать слепой и глухой.

Вот чего мне хочется.

Я желаю только увидеть своего сыночка и Катюшу перед самой смертью и только потом буду готова окончить свой путь.

Но как бы не так.

Создатель решил, что я должна поплатиться за грехи и отхлебнуть из чаши мучений сполна. Выпить её до дна.

Мои роды длились почти восемнадцать часов. Почти целые сутки агонии. Это нечеловеческая пытка, придуманная дьяволом, окончилась тем, что я услышала… крик младенца. Ангельский голосочек? О нет… Командный, дерзкий тон! Оглушающе звонкий, требовательный плач, в котором сразу же, с первого мига чувствовался характер Моретти!

Я увидела его — своего любимого мальчика на руках у акушерки. Я полюбила его ещё больше, хотя раньше казалось, что больше любить уже нельзя. Но я ошибалась. Сейчас моё истерзанное сердце вновь наполнилось любовью, как живительной влагой. Я вздохнула свободнее и даже мутная пелена слёз очистилась.

— Малыш родился крупным — пятьдесят три сантиметра ростом, вес — четыре килограмма, триста граммов… — диктует персонал.

— Нужно приложить младенца к груди матери, — голос акушерки полон заботы и гордости за проделанную работу.

Персонал ослабляет удерживающие ленты. Я протягиваю дрожащие руки в сторону сына, желая подержать его, прижать к груди. Мечтаю ощутить тепло его крохотного тельца и вдохнуть аромат сыночка. Мой Габриэль…

— Нет, — голос Леона режет сталью. — Это всего лишь суррогатная мать. У нас договор. Она не имеет никаких прав на моего сына и готова подписать все бумаги на отказ…

Это приговор. Это хуже выстрела.

Я просто умираю.

Кричу. Бьюсь в истерике, ударяя пяткой какого-то из врачей. На меня наваливаются двое медсестёр, вкалывают какой-то препарат, чтобы я стала спокойнее.

Я ору, выкрикиваю ругательства, мешая слова. Не понимаю сама, что кору. Наверное, проклинаю всех и себя — в первую очередь. Меня успокаивает не чудо, но лошадиная доза успокоительного, вколотого в вену.

***

Я прихожу в себя уже в палате, но лишь спустя сутки. Разглядывая светлые стены палаты, понимаю одно — я жива. Но лучше бы я умерла.

Леон не позволит мне притронуться к сыну.

Мне передали от него только послание. Оно было не написано от руки, но распечатано на принтере, как будто Леону было жаль тратить на меня даже капельку тепла и усердия.

«Тебя привезут в поместье после выписки. Но не думай, что ты задержишься в моём доме. Ты заплатишь свой долг… кровью…»

***

— Мы приехали.

Страх сковывает всё моё тело. Я не решаюсь двинуться с места, застыв, как ледяная статуя.

— Да-да, — шепчу я, разглядывая особняк Моретти.

Сейчас солнечный день, но он кажется мне сумрачным, тёмным вечером, а белоснежные облака, плывущие по небу, грозятся в любую минуту превратиться в серые, низкие тучи, способные породить убийственные молнии.

— Синьор ждёт! — раздаётся нетерпеливый голос водителя.

Он заметно нервничает. Видимо, Леон разозлён и находится в глубоком аффекте ярости. Водитель просто выполняет свою работу и не хочет навлекать на себя злость хозяина. Это понятно. В случившемся есть только одна виновница — я.

— Вы возьмёте мои вещи? — спрашиваю, выбираясь из салона автомобиля с осторожностью.

— Такого приказа не было! — звучит жёсткий ответ водителя.

Я на секунду прикрываю глаза, пошатываясь от усталости. Привычно опускаю ладонь на живот, но пальцы хватают пустоту. Я удивляюсь тому, что живота у меня уже нет. Но внутри меня что-то надсадно ноет и есть кровяные выделения. Я слаба и не могу долго находиться на ногах. Врачи сказали, что это из-за стресса. Они рекомендовали мне полежать в больнице ещё немного, под наблюдением. Но Леон приказал выждать положенные три дня и доставить меня к нему в таком виде, в каком есть.

Я едва передвигаю ослабевшими ногами, а колени дрожат мелко и часто. Я ползу, как улитка. Схватившись за дверную ручку, с трудом повисаю на ней, переводя дыхание.

Моё тело бьёт сильным ознобом. Температура тела повышена. Начало прибывать молоко. Моя и без того большая грудь стала просто гигантской. Она раздулась как шар. Даже притронуться больно. Лифчик вмиг промокает от капель молока, приходится вставлять в него специальные прокладки для кормящих мам.

Это так больно…

Моя грудь полна молока для сыночка, но мне не разрешено прикладывать его к груди. Мои руки пусты и не знакомы с теплом тела своего сыночка.

О, я самая несчастная мать, которая ни секунды не держала любимого малыша, не вздохнула сладкого младенческого запаха.

Я пустышка. Я никто. Толку, что грудь разрывается от притока молока — его некуда девать.

Поток слёз внезапно накрывает меня. Я не могу открыть дверь, так и стою, опустив лицо. Всё плывёт перед глазами. Слышатся чьи-то размеренные шаги. Постукивания тростью.

Я встрепенулась всем телом, узнав походку Алонзо Моретти. Сам откроет мне дверь? Почему такая честь?!

Дверь резко распахивается. Я зажмуриваюсь. Зная крутой нрав деда Алонзо, внутренне я боюсь, что он размахнётся тростью и со всей силы треснет меня по голове. Но проходит секунда. Другая. Третья.

Ничего.

— Ты так и будешь стоять, уронив лицо? Или войдёшь? — хрипло каркает дед.

Он не дожидается, пока я войду, разворачивается ко мне спиной.

— Леон в кабинете. Габриэль вместе с ним. Кормилица… — оборачивается через плечо. — Тоже там. Тебя ждёт разговор с моим внуком, дитя. Очень серьёзный разговор. Очень тяжёлый.

— Как он? Как он, синьор? — рыдаю вслед удаляющемуся старику. — Как мой мальчик?

— Он красив и голосит сутки напролёт. Узнаю в нём Леона, — скупо говорит Алонзо, чуть замедляя шаг. — Это всё, что тебе позволено знать. Скоро… Тебя не станет.

Молния прибивает меня к тому месту, где я стою. Бьёт прямиком в темечко и раскалывает надвое. Я падаю, как подкошенная, на колени, протягивая руки. То ли к небесам и Богу, то ли к старику, который в последнее время тепло ко мне относился.

— Простите… Умоляю. Синьор! Я не хотела… У меня не было выбора! На кону стояла жизнь сестры! — рыдаю.

Я произношу в голос всё то, что не успела сказать Леону. Он не позволил, закрыл рот, лишив возможности оправдаться.

Жестокий зверь показал себя во всей красе мафиозного взгляда на жизнь: ты с нами или против нас. Третьего не дано. Или будь предана до гробовой доски, или сдохни, как шваль.

Мне… предстоит второе.

— Встань! — гремит откуда-то сверху. — Встань!

Костлявая сильная рука хватает меня за плечо, едва не выворачивая его до состояния травмы. Старик помогает подняться и тащит меня куда-то. В свои покои — понимаю я, оказавшись в просторной комнате. Здесь много чёрного и золотого, настоящая берлога престарелого мафиози, показывающая чётко, кто такой этот старик на самом деле.

— Умойся, — Алонзо толкает меня в сторону ванной комнаты. — Приведи себя в порядок. Есть разговор.

Не понимаю, что он от меня хочет. Но исполняю приказ сурового старика, немного успокаиваясь. Зеркало в золотом обрамлении показывает мне, как жутко я сейчас выгляжу. Мертвец, пролежавший в гробу полгода, и тот выглядит в тысячу раз красивее меня. Пальцы дрожат. Я едва зачёрпываю воду, брызгая ледяными каплями в лицо.

Тщательно вытираюсь насухо и выхожу в комнату, выворачивая пальцы в сильнейшей панике, до сильного хруста. Синьор Алонзо подталкивает меня в сторону глубокого кресла, а на столе возле него дымится чашка горячего шоколада.

— Пей, — приказывает Алонзо. — И ещё раз расскажи мне всё. Спокойно. Подробно.

Старик пыхтит трубкой, отравляя воздух. Но глоток горячего шоколада возрождает меня по капле. Немного всхлипывая, рассказываю всё, как было. Без утайки. Наконец-то камень с души оказался снят. Я чувствую себя опустошённой, но очистившейся хотя бы от грязи лжи.

— Да, — скупо выдаёт старик.

— Что?

— Я сравнил то, что ты сказала, с тем, что узнали люди Леона. Пока расхождений нет. Это была проверка! — заявляет старик. — Была бы ты лгуньей, попыталась играть на моих чувствах к правнуку, ныла бы о любви к Леону или начала юлить. Ничего из этого ты не сделала. Я склонен… — Алонзо делает жуткую, грозовую паузу, от которой приподнимаются волоски на коже. — Я склонен верить тебе и не верить тому, кто за всем этим стоит. Подозрительно. Такие планы и… пшик. Ничего? Нет… Что-то здесь не так! — задумчиво постукивает трубкой по столу. — Но с этим я разберусь позднее. Сейчас — ты. Леон тебя видеть не желает. Твоё предательство — это отравленный кинжал. Ты проткнула им сердце моего внука. Дважды.

После слов Алонзо снова повисает тишина. Всё, что я могла сказать в своё оправдание, я уже сказала. Больше не осталось ничего. Я могла бы признаться в любви к Леону тысячу раз, но в мире мужчин судят не по словам, а по поступкам. Все мои поступки — один ужаснее другого.

— Ты должна была признаться раньше. Тогда был бы крохотный шанс. Сейчас я его не вижу.

Слова Алонзо прибивают меня к полу, я ниже опускаю голову, как побитая собака.

— Леон в ярости. Думаю, он бы убил тебя, — старик немного жуёт губами, раздумывая. — Убил бы, если бы не любил.

Что?!

Я с удивлением смотрю на старика.

— Он изменился рядом с тобой, — нехотя признает синьор Алонзо. — Стал другим. Не таким дёрганым, более сильным и цельным. Но сейчас твоё предательство отравило его любовь. От любви до ненависти один шаг, знаешь же? Тебе нужно уехать, Алина. Пока этот шаг не пройдён безвозвратно. Твоё присутствие здесь нежеланно и губительно для вас обоих.

— Мой сын… — рыдаю, заламывая руки.

Старик качает головой.

— Леон не даст его тебе. Не мечтай… — старик внезапно поворачивает голову в сторону, будто услышав что-то.

— Я бы хотела полюбоваться издалека на малыша. Хотя бы на спящего. Хотя бы…

— Нет!

Алонзо поднимается и подходит к окну.

— Прислуга собирает твои вещи. Всё, что тебе дарил и покупал Леон.

— Я не могу уехать, ни попытавшись поговорить с ним. Не могу!

Но старик крепко хватает меня за плечо и выталкивает из кабинета.

— Тебе нужно, — выделяет он это слово. — Нужно уехать…

— Я хочу…

— Послушай! — шипит дед. — Сейчас грядёт буря. Лучше переждать её вдалеке. Леон горяч, но может и остыть… — с внезапной теплотой говорит Алонзо. — Сейчас прошло слишком мало времени. Он не может судить здраво. Только злится. Сейчас он как вулкан! Но остынет непременно. Нужно время, Алина. У тебя его нет! Пошевеливайся…

Похоже, водитель привёз меня из больницы только для того, чтобы меня вышвырнули из этого дома, собрав все дорогие презенты Леона и нагрузив показной роскошью багажник автомобиля. До самого верха.

— Я тайком отошлю тебя в одно из своих имений и буду держать в курсе всего!

Я не верю своим ушам. Смотрю на морщинистое лицо Алонзо с хрупкой надеждой.

— У меня есть шанс? — спрашиваю, цепляясь за руки Алонзо.

— Поторапливайся. Пока Леон не спустился. Ну же… — толкает меня в машину, не слушая мою торопливую речь и просьбы.

— Я уже спустился.

Мёртвый, холодный голос Леона прорезает воздух. Мне мгновенно становится нечем дышать. Я словно лежу на дне океана, и толща воды давит на грудь — ни вздохнуть, ни пошевелить и кончиками пальцев.

— О каком шансе ты говоришь, Алонзо? — хрипло спрашивает Леон. — Она проебала их все, до единого. Есть только один шанс — смыть пятно этого позора. Кровью!

Я с ужасом и одновременно с восторгом смотрю на лицо Леона. Он похудел, на впалых щеках сейчас гораздо больше щетины, чем раньше. Волосы в небольшом беспорядке, рубаха сильно расстёгнута, а рукава закатаны. Я до сих пор люблю его невозможно сильно. Возможно, сейчас, даже больше, чем раньше.

Я вижу, что ему больно. Он прячет боль за гневом, но я чувствую мучительный огонь, пожирающий его тело и разум. Леон горит в костре ненависти ко мне.

Но… хуже всего, что в его правой руке зажат пистолет. Леон медленно поднимает руку и наводит пистолет на меня.

— Последнее слово, Лина.

— Одумайся, идиот! — пытается вразумить Алонзо внука.

— Ещё одно слово, дед, я пущу пулю тебе в лоб, а потом пристрелю эту лживую потаскуху.

— Она мать твоего ребёнка.

— Да! Да! — страшным голосом кричит Леон. — Я уже вглядываюсь в лицо сына с беспокойством. Вдруг гниль этой русской шлюхи пустила корни в моём ангелочке, а? Что, если эта сука испортила всё… Всё, к чему прикасалась?!

— Леон…

— Говори, мразь! Последнее слово! — голос Леона гремит, как фанфары прямиком из ада.

Дуло пистолета застывает в воздухе напротив моего лица. С такого расстояния не промахнётся даже трехлётка.

— Последнее слово, — хрипит, как утопающий.

— Я люблю тебя!

— Сука! Ты ЛЖЁШЬ!

Леон нажимает на курок.

***

Выстрел прозвучал, как громовой раскат. Я едва не оглохла от этого звука и подумала, что мертва.

— Вон. Из. Моего. Дома.

Леон опускает руку, но его трясёт крупной дрожью. Глаза бешено вращаются, налившись кровью.

— Никаких потайных имений, Алонзо. Слышишь? Или я подожгу его вместе с этой курвой, которую ты хотел припрятать. Я сожгу. Всё.

— Прости! Леон! Прости! Я не хотела… Тогда я не знала, что ты, такой…

— Какой, бля? Какой? — его голос снова лупит по ушам криком убийственно мощных децибел.

— Другой. Ты не зверь. Ты другой! Не кровожадный монстр! Ты ласковый и нежный. Заботливый. Я только тогда это поняла, когда ты спас меня. Постоянно спасал, ставя на кон не только свою жизнь, но и свою репутацию… — говорю торопливо, глотая слова вместе со жгучими слезами. — Я могу быть здесь. Хотя бы кем-то? Прислугой? Кормилицей? Леон, прошу… Я хочу увидеть сына.

— Моего сына. Ты. Не увидишь. Никогда, — режет словами, как будто ржавым ножом распиливает сердце надвое.

— Прошу, позволь мне всё исправить! Я хочу быть с тобой! Хочу этого ребёнка! Прошу-у-у, — падаю перед ним на колени, захлёбываюсь в слезах, будто в яде.

— Ты никто. Ты ничего не значишь для меня. Вали в Россию. С барахлом. Захлёбывайся в бабках, которые я перегнал на твой счёт. Твоя рабочая пизда нехило пополнила банковские счета. Это твой максимум. Всё. Тебя больше не существует для меня.

Леон скрещивает руки. Одна поверх другой. Правая рука с пистолетом лежит поверх левой.

— У тебя есть минута, чтобы сесть в эту тачку, Полякова Алина. Если не уедешь, — ухмыляется, как маньяк. — Тебя никто не будет искать здесь. Я лично выброшу твоё тело пираньям.

— Леон… Я…

Снова гремит выстрел. Пуля выбивает искры из брусчатки около моих ног.

— Десять секунд уже прошли.

Я медлю, как блаженная идиотка или самоубийца. Боже, я так не хочу верить, что это конец. Только не так… Пожалуйста!

— Ещё десять минут остались позади.

Я смотрю в лицо Леона. Сейчас оно ничего не выражает и напоминает алебастровую маску — так сильно он побелел, а глаза — глаза как озёра кипящей смолы. Без малейшего огонька.

— Поторопись…

Меня заталкивают в автомобиль силой. Кажется, старается не только водитель, но и сам Алонзо старается изо всех сил не допустить убийство.

Но Леон… он близок к тому, чтобы убить. Хладнокровно. У него не дрогнет рука. Я едва не выпрыгиваю обратно из салона, чтобы он оборвал мои мучения этим проклятым выстрелом.

Но машина стартует с места. Я выкручиваю шею назад. Смотрит он вслед. Или нет?

Леон разряжает всю обойму в воздух и, отбросив пистолет, вихрем проносится в двери дома.

В следующее же мгновение машина резко выезжает из двора, и ворота захлопываются. Они отрезают меня от любимого и сына.

Между нами всё кончено. Навсегда.

Я больше никогда не увижу ни Леона, ни нашего с ним малыша.