Глава 49

Темнота.

Она разрасталась по коридорам «Бастиона», словно черная вода, густая, вязкая, поглощающая каждый луч света. Даже мигающие аварийные лампы не спасали — их проблески бросали на стены кровавые, злые пятна, как следы неумолимого приговора. Здесь воздух больше не был лишь смесью гаря и озона — в нем поселился еще один оттенок: сладковато-гнилой, цепляющийся к горлу липким страхом. Астромрак — его дикая суть ощущалась даже в легких.

Я бегу.

Все мышцы напряжены, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и самому броситься вперед. Левее меня — Аврора; её белоснежный кристалл светится негромким, ровным светом, как маяк для потерянных кораблей. Правее — Моргот; тени под его кожей живут собственной жизнью, шевелятся в такт сгущающемуся напряжению. Мы не говорим. Слова показались бы неуместными, нелепыми в этом кошмарном сумраке. Каждый из нас понимает: счет идет на секунды.

Они взяли её.

Мои кулаки сжимаются так сильно, что костяшки побелели, кожа на ладонях натянулась, как барабанная перепонка. Злость вырывается сквозь кожу, рычит в горле.

— Здесь, — глухо и резко останавливается Аврора.

Я чуть не налетаю на неё. На полу — тёмная капля, багровая, в мутном отблеске светящегося посоха. Кровь. Её кровь. Миятся стены, и кажется, будто даже швабры и трубы смотрят сюда, ждут, замерли.

Я приседаю, пальцы касаются лужицы. Тепло пробирает насквозь — только что… Ещё жива. Близко.

— Близко, — выдавливаю я через зубы. Мой голос вдруг чужой; и самому страшно от его хриплого, животного оттенка. Внутри что-то рвётся, хочет сорваться.

Моргот ухмыляется, губы вытянулись в кривую гримасу:

— Успокойся, Аллерт. Если ворвёшься туда — с головой в огне, только собирать трупы потом будешь. В том числе её.

Я вскидываю на него оранжевые глаза. Наверное, они светятся в этом мраке — даже Моргот меняется в лице, усмехается с каким-то уважением, что ли:

— О, вот это ненависть. Почти как у меня.

— Не сейчас, — едва слышно, но жестко, бросает Аврора.

Она права. Но нерв внутри гложет, словно игла под кожей.

Мы идём дальше.

С каждым шагом — будто проваливаюсь всё глубже в ядро уродства, зла. Каждый поворот коридора — новая пытка, где надежда рискует споткнуться насмерть. Сердце дрожит, становится слишком тесно внутри собственных ребер. Где ты, Майя? Ты живешь? Ты слышишь меня?

И вдруг — голоса.

Из-за двери, массивной, железной, с облупленной краской и царапинами. Сначала просто шепот, потом — слова, глухо, сдавленно, но я знаю этот голос, узнаю его хрип — Джаред.

Я ничего не слышу, кроме собственного бешеного дыхания. Но тон — этот тон, грязный, надменный, исполненный власти — заставляет мою кровь обращаться в огонь. Он говорит с ней. С моей Майей. С ней, как смеет только тварь.

Я срываюсь с места, лечу к двери, но Моргот, быстрый, вцепляется в плечо:

— Стой, идиот! Если там заложники—

Я не думаю. Просто бью его кулаком, ощущая на костяшках чужую кожу, а потом — хруст.

Зараза. Твердый!

Моргот отшатывается, его тени вздымаются на миг черной волной, грозящей меня поглотить, но сейчас мне плевать. Вся злость — к тому, кто за этой дверью.

— Она там, — рычу я, голос срывается. — Если хоть волос с её головы…

Но закончить не даю — гнев вырывается подобно шрапнели.

Дверь рвется с петель раньше, чем мои пальцы касаются металла. Мой удар — чистый, слепой, просто желание уничтожить любую преграду. Неостановим.

И вижу их.

Джаред.

И Майю.

Майя — на столе, связанная, руки за головой затянуты ремнями. Одежда разорвана, кожа — в синяках, в сумраке мелькают алые следы. Её глаза — огромные, темные, в них страх и стыд шумят, бурлят, море боли, встречаются с моими. Она почти не дышит, но я чувствую, что она жива.

А Джаред…

Медленно поворачивается, улыбается, как кукла, изломано, нарочито спокойно:

— Брат. Как вовремя.

Мироощущение рушится, что-то ломается внутри, и вместо сердца в груди — только холодная сталь, жажда мести.

— Я убью тебя, — произношу очень тихо, так что слова режут воздух.

Я бросаюсь вперёд.