Глава 8. Ничего не было

Лицо Захара находилось в считанных сантиметрах от моего. Мы были так близко, что я чувствовала бешеный ритм его сердца, который вторил моему собственному.

Мгновение на осознание и…

Мы замерли.

Его серо-стальные глаза впились в мои. В них больше не осталось ледяной ненависти — только темное, тягучее пламя.

Это пламя расплавило время. Секунды растянулись, превращаясь в вечность.

Мокрая ткань формы липла к коже, но я не чувствовала холода — только жар его ладоней, до боли сжимающих талию.

Мы лежали на полу в коридоре, залитые не самой чистой водой, и и нелепость ситуации на мгновение заставила мои губы дрогнуть в попытке улыбнуться. Но…

Захар смотрел слишком серьезно. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

И я вдруг ощутила, что между нами слишком мало места. Его не было совсем.

Его руки всё ещё держали меня. Мои — вцепились в его футболку.

Вода капала с его волос на моё лицо.

— Я... — начала я, пытаясь обрести голос.

— Молчи, — оборвал он, едва касаясь моих губ своими.

И в следующее мгновение он меня поцеловал.

Это не было похоже на романтическую сцену из кино. Его губы врезались в мои неистово, жадно, по-зверски. Он забирал воздух, выпивал душу. До дна. До последней капельки. Не давая шанса опомниться.

А я… не знаю, что со мной произошло. Наверное я просто забылась. Расслабилась в его сильных руках после всех этих испытаний… Поддалась этому дикому штурму. Шторму. Буре. Ему.

Я ответила.

Я ответила ему!..

И когда я ответила, он резко отстранился.

Отшатнулся даже.

Секунду назад он выпивал меня досуха, а теперь смотрел так, словно я была не девушкой, а неразорвавшимся снарядом.

Он смотрел на меня расширенными глазами, а мне вдруг стало так стыдно. Стыдно за свой порыв. Что сдалась. Что сама начала ему отвечать.

— Это... — начал он, тяжело дыша.

— Ничего не было, — выдохнула я, сама не зная, откуда взялись эти слова. Просто это был единственный способ не сойти с ума прямо сейчас.

Побоялась того, что он скажет, и решила первой расставить всё по своим местам.

Он сжал челюсть. В его взгляде мелькнуло что-то странное — боль? Злость? Сожаление?

— Ничего не было, — повторил он эхом. И добавил жёстко: — Забудь. Иди в кубрик.

Я, ошарашенная тем, что произошло, поднялась на ноги, скользя ладонью по стене и чувствуя, как по спине стекает ледяная вода, а внутри всё полыхает.

— Марш в кубрик! — рявкнул он на меня.

И я дёрнулась.

— Ты чудовище, Корсаков.

Ноги были ватными, а во рту остался вкус его губ.

До кубрика я дошла на автопилоте, двигаясь как сломанная кукла. Душ не помог — вода не смывала ощущение его пальцев на талии. И после я лежала, глядя в темный потолок, пытаясь заглушить воспоминания, которые снова и снова прокручивались в голове.

Коридор, грязная вода и его руки. Его губы. Его глаза. Его дыхание. Его напор. Его жар, который по венам растекался. Который как клеймо. Как что-то, от чего не избавиться.

Забыть? Нет, такое не забывается по приказу. Такое если только выжечь чем-то. И то не знаю…

Утром я надеялась, что всё это окажется дурным сном. Но синяки на талии от его пальцев и подозрительно чистый пол на третьем этаже говорили об обратном.

И вот тогда началось настоящее танго.

Следующая неделя превратилась в сюрреалистичный триллер.

Мы старательно играли в амнезию.

Вечера в коридоре не существовало.

Подумаешь!

Вода высохла, одежда выстирана, а поцелуй... поцелуй по уставу должен был быть стерт из памяти.

Только где сердце, а где устав?

Воздух между нами искрил так, что, казалось, вот-вот сработает пожарная сигнализация.

— Пятки вместе, носки врозь, Корсакова! — рычал он на утреннем разводе, проходя мимо меня. — Ты на плацу, а не на фуршете.

— Тебя отжиматься где учили? Пятую точку опусти, чего ты ей крутишь, ты не на сцене!

— Взвод, равнение на Корсакову! Посмотрите, как НЕ надо держать спину. Она думает, что здесь фотосессия для глянца. Инна, покажи этой балерине, как выглядит настоящий упор лежа.

— Пуговицы застегни. Все. Верхнюю тоже.

— Патлы свои собери! Взвод, из-за того, что Корсакова не может собрать свои патлы — еще три круга по плацу. Все вместе. Дружно поблагодарите свою “звезду” за утреннюю пробежку

И так далее…

Я впивалась ногтями в ладони, мечтая ударить его. Но вместо этого просто чеканила: “Так точно, товарищ старший сержант”.

Наша война вышла на новый уровень, где пленных не брали.

И не только я это заметила.

— Слышь, Корсакова, — Инна подошла ко мне в душевой после очередного разгрома от Захара, когда я пыталась оттереть мазут с пальцев. — Ты какая-то дерганая. Что, “муж” дома скандал устроил?

— Как ты могла заметить, мы не живем вместе, Инна, — огрызнулась я. — И вообще, хватит об этом.

— Да ладно тебе. Просто весь взвод заметил, что он тебя гоняет в три раза сильнее, чем нас. Это у вас такие ролевые игры? Или ты реально где-то накосячила?

Я промолчала.

Накосячила?

Я и сама не знала, почему он так на меня взъелся. Подумаешь, однофамильцы…

Ну или ладно…

Я понимала, что это из-за того поцелуя, которого не было.

Но вот из-за чего именно?

Из-за того, что мы целовались? Так он сам меня поцеловал.

Из-за того, что я сказала, что ничего не было? Так он же меня и оттолкнул, когда я ответила!

А! Бесит!

Хорошо, что времени на самоедство у меня не оставалось.

Учеба, физподготовка, практика. Это отнимало все силы, которые у меня были и ещё немного тех, которых у меня не было.

Но мало помалу я привыкала к жизни в академии. И к его придиркам тоже привыкала.

Даже дразнить начала.

Он меня в наряд полы драить, а я превращала это в сольное выступление — танец со шваброй! Да так, что народ аплодировал.

Он меня на кухню, а я как запою с девчонками поварихами! Женщиночки хохочут, мне хорошо, а Корсаков бесится.

А вот так. Да! Бесись, товарищ старший сержант!

Помни вкус того, чего не было!

Помни и знай, повтора тебе никогда не дождаться!

Но не все было так гладко. Мой триумф закончился ровно там, где начались пожарные узлы.

Мы перешли к изучению узлов и работы с лестницей-штурмовкой. Мои руки, привыкшие к изящным взмахам кистей, пасовали перед грубой верёвкой.

Двойная спасательная петля в моих пальцах превращалась в нелепое кружево, которое сползало и ломалось при малейшем натяжении. Савельева смотрела на мои потуги с плохо скрываемым презрением.

Здесь нельзя было ни спеть, ни станцевать. Здесь нужно было просто завязать узел, от которого зависит, выживет человек или упадет с четвертого этажа.

Пока что падала только я. С высоты собственного самомнения.

Но я не привыкла сдаваться, а потому однажды после отбоя, я пробралась в ангар, чтобы потренироваться…