Глава 61

– Ты долго, – прикрываю глаза, когда Арес наконец-то обнимает меня со спины и целует в шею.

Он отправил меня с водителем домой, а сам остался с тестем.

Я не волновалась из-за того, что Арес может передумать и пойти на поводу у Михаила, я просто переживала, как бы с ним чего не случилось. И это ни в коем случае не означает, будто я сомневаюсь в нем как в мужчине, способном постоять за нас. Наоборот… Но за пару минут общения с Альтманом у меня успело сложиться впечатление о нем как о человеке, способном идти по трупам, и я опасалась методов, которые он может пустить в ход, лишь бы Арес не соскользнул с крючка.

Именно поэтому, не найдя себе места от тревоги, я простояла у окна в темноте и смотрела на блестящую гладь ночного озера, ожидая его возвращения.

– Пришлось дополнительно расставить все по своим местам, – слышу, как затягивается моим запахом.

– Что это значит? – пульс учащается, и в то же время душа наконец-то находит покой. Он дома. И это значит, я больше могу не переживать за него.

– Что теперь ни он, ни кто-либо другой не посмеют к тебе сунуться.

– Правда? – у меня внутри все вспыхивает от надежды. – Но как?..

– Чистая. Теперь только ты и я… – целует местечко под ухом, запуская по телу мурашки. – Не только я был обязан ему, но и он мне. Я сделал все, что от меня требовалось, и даже то, на что он не мог рассчитывать. И если он будет препятствовать нам с тобой, тогда… потеряет все, что я помог ему выстроить.

Я не понимаю, как это возможно, но верю Аресу. Кому, если не ему, верно?

– А как же… Как же наша месть? – оборачиваюсь, встречаясь с блестящим темным взглядом своего мужчины.

– Их арестовали.

– Что?

Арес замолкает. Его объятия вокруг меня становятся крепче, почти болезненными, будто он пытается вобрать в себя весь мой страх, злость, всю ту черную пустоту, что до сих пор живет внутри меня.

– Их арестовали, – повторяет он, и в его голосе слышится сталь. Он не демонстрирует ни триумфа, ни злорадства, будто перестал считать их людьми и теперь хладнокровно наблюдает за их расплатой.

– Ты… ты подстроил это? – облизываю пересохшие губы, чувствуя, как по телу прокатывается дрожь волнения.

– Я лишь подсветил некоторые моменты, и полиция не могла не среагировать. И проследил, чтобы дела этих ублюдков вели следователи, которых нельзя купить или запугать.

Я всматриваюсь в темные, почти черные глаза Ареса и вижу в беспросветной бездне Минотавра. Не того мужчину, который шепчет мне нежности по ночам и смотрит на шрамы с такой болью, будто это его собственные раны, а расчетливое и беспощадное чудовище, которое без сантиментов может переломать хребет своим врагам.

– Это точно? – вырывается у меня, и голос звучит хрипло.

– Да. Подняли все старые дела. Отмывание, вымогательство, организация нападения, контрабанда. Улик более чем достаточно. Их посадят. Надолго. Очень надолго. Возможно, они так и не выйдут на свободу.

Во мне борются два чувства, раздирая меня пополам.

Жажда справедливости, черная и липкая, требующая кровавой развязки. Я хочу, чтобы они страдали и мучились, молили о пощаде.

Но другая часть, та, что начала медленно, мучительно оттаивать здесь, в доме у озера, рядом с единственным мужчиной, с которым я наконец-то чувствую себя полноценным человеком, женщиной, сжимается от ужаса.

Я просто не смогу наблюдать за реальной казнью. Боюсь, что в этом Арес прав и это не только сломает его образ моего защитника, опоры, стены, что закроет меня от всяких невзгод, но и погасит во мне остатки той хрупкой девушки, которую он полюбил когда-то.

Став свидетельницей их падения, я пересеку последнюю черту, из-за которой нет возврата. Я стану не жертвой, мстящей за себя, а судьей и палачом. Соучастницей.

– Тюрьма? – не получается скрыть разочарования в голосе. – Они будут жить, дышать и однажды выйдут на свободу.

Арес запускает руку мне в волосы, сжимая их у корней, и трется щекой о мой висок, а второй рукой скользит по плечам, сползая на спину и прижимая меня к себе. Он мажет губами по моей скуле, сползая к губам, и у меня сбивается дыхание, как и всякий раз от нашего контакта.

Только с ним мне достаточно взгляда, чтобы тело пробило разрядом тока и оно замерло в ожидании прикосновений и близости.

Втягивая мою нижнюю губу, Арес замирает. Я слышу, как учащается его дыхание, и скольжу рукой по его твердому торсу к паху. Накрываю ладонью ширинку и сжимаю каменную эрекцию, но не отвечаю на поцелуй, желая получить ответ на свой вопрос.

– Разве тюрьма – равносильное наказание для этих подонков? Это не сможет компенсировать мне возможность быть матерью…

Арес отрывается от меня и смотрит тяжелым, будто проникающим в самую суть взглядом, понимающим мою внутреннюю борьбу лучше, чем я сама.

– Вряд ли это можно будет назвать жизнью, Юна, – говорит он тихо, но так, что каждое слово отпечатывается в сознании. – Они будут не жить, а существовать в аду. В том самом, из которого мне ценой невероятных усилий удалось выбраться. Только у них не будет ни надежды, ни причины бороться. Ничего. У них будет только страх и боль. Изо дня в день они буду страдать от осознания того, что следующие двадцать, тридцать лет их жизнь будет состоять из унижения, грязи и постоянной опасности.

Он делает паузу, позволяя мне прочувствовать, представить эту бесконечную липкую паутину из дней без просвета.

– А в тюрьме, Буря, я позабочусь о том, чтобы они страдали. В тюрьме у меня есть связи с людьми, которые смогут сделать так, чтобы они жили в аду.

И только теперь я понимаю, насколько его план с тюрьмой – расчетливая, изощренная пытка. Более страшная, чем быстрая расправа в подвале. Это приговор к пожизненным, растянутым на десятилетия мукам. К существованию, а не к жизни. К медленному духовному и физическому разложению.

– Ты хочешь, чтобы они гнили заживо, – шепчу я, чувствуя восторг.

– Я хочу, чтобы они получили ровно по заслугам. Сполна. По закону этого мира. А закон, Юна, бывает слеп и суров. Но тюремный закон… он беспощаден. Им не избежать расплаты. Ни один их день не будет спокойным. Они будут просыпаться с мыслью, не убьют ли их сегодня, и засыпать с молитвой, чтобы дожить до утра. Они будут молить о смерти как о милосердии, но не получат ее. Вот оно – истинное правосудие.

Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к его груди. Ненависть все еще полыхает во мне, требуя немедленной, зрелищной, кровавой развязки. Но другая часть – та, что невероятно устала от боли и кошмаров, что хочет однажды спокойно заснуть и не видеть за закрытыми веками чужих лиц, искаженных болью, восхищается мудростью его решения. Это не снимает с него груза. Это не делает его руки чище в моих глазах. Но это… цивилизованно. Законно. И оттого, возможно, в сто раз страшнее.

– А когда приговор вступит в силу? – я делаю над собой усилие, чтобы говорить ровно. – Я хочу знать, когда это произойдет.

– Ты будешь знать о каждом этапе суда. И тогда… ты сама решишь, достаточно ли этого.

Он снова оставляет за мной последнее слово, и я благодарна за это, потому что знаю: это не просто видимость, он действительно сделает так, как нужно мне.

Я думаю о ребенке, крошечной искре жизни, которую во мне убили. О своем изуродованном, искалеченном теле, которое теперь всегда будет напоминать о той ненависти, что жила во мне долгие шесть лет благодаря этим мерзавцам. О шести годах существования в нелюбви и лицемерии с Асланом, потом же – в заточении своего самого главного врага.

Но в то же время даже тогда, в плену, не зная о непричастности Ареса к моим бедам, я чувствовала себя более живой, чем живя во дворце с нелюбимым мужем.

И для своих врагов я не хочу мгновенной смерти, что станет для них милосердием. Они не заслужили этого.

Я поднимаю лицо вверх и смотрю прямо в его темные глаза.

– Пусть сгниют в тюрьме, – говорю я тихо, но так твердо, как только могу. – Пусть их посадят на самый большой срок, какой возможно. А там… тюрьма сделает остальное.

Арес обнимает меня, прижимает к себе так сильно, что кости трещат, и я чувствую, что ему становится легче от моего решения.

– Принято, – хрипит он мне в волосы. – Все будет так, как ты захочешь. Всегда.