Глава 17. Уроки ухаживания

2–10 апреля

Первый букет прибыл к Элизабет утром второго апреля.

Он был настолько огромным, что лакей едва протиснул его в дверь гостиной. Белые розы, ранние тюльпаны, ветви сирени из оранжереи. Розалинда обошла вазу дважды и оценивающе кивнула.

-Он учится.

Элизабет прочитала карточку. «Без обязательств. Э.Б.» Она закрыла глаза.

-Нет, не учится.

Николас, оказавшийся рядом совершенно случайно, заглянул через плечо.

-Великолепно. Романтика счетной книги.

-Не смейте ему говорить.

-Я обязан.

-Николас.

-Хорошо. Подожду до обеда.

Элизабет отправила половину цветов в комнаты служанок и больной жене садовника. Остальное оставила.

На следующий день Эдвард прислал футляр с сапфировым ожерельем.

Она вернула его через десять минут. Через час он вошел в малую гостиную.

-Почему? -спросил он с порога.

-Что почему?

-Ожерелье. Вы вернули его раньше, чем я успел решить, удачно ли выбрал цвет.

Элизабет закрыла футляр и отодвинула его от себя.

-Потому что оно стоит целое состояние.

-Это подарок, Элизабет.

-Я знаю. Поэтому и вернула.

Эдвард прошел в комнату и остановился напротив. Элизабет отложила шитье.

-Если вы хотите ухаживать, не пытайтесь доказать серьезность суммы счетом ювелира.

Он смотрел на нее, явно подавляя желание спорить.

-Что же мне дарить?

-Ничего.

-Николас говорит, это дурной способ.

-Николас считает разумным ходом флиртовать с женщиной и ее замужней тетей одновременно.

-Справедливо.

Пятого апреля Эдвард ничего не прислал. Утром он встретил Элизабет в оранжерее. Она стояла на маленькой лестнице и пыталась достать с верхней полки горшок с розмарином.

-Не двигайтесь, -сказал он.

-Если вы собираетесь снова преподнести мне драгоценность, я спрыгну в окно.

-Я собирался удержать лестницу.

-Это менее опасно.

Эдвард взялся за боковину. Элизабет сняла горшок, спустилась на одну ступень и оказалась почти на уровне его глаз.

-Миссис Паркер сказала, что розмарин помогает от головной боли.

-У вас болит голова?

-У Джорджианы. Ее мать сегодня два часа обсуждала с Генри годовой доход.

-Я бы тоже заболел.

-Вот видите. У вас появляется сочувствие.

Она спустилась еще ниже. Эдвард не отпустил лестницу.

-Я хотел спросить, -сказал он, -что вы считаете ухаживанием, если цветы чрезмерны, драгоценности запрещены, а Николас исключен как источник советов.

Элизабет задумалась с такой серьезностью, будто вопрос касался государственной политики.

-Разговор.

-Мы разговариваем постоянно.

-Нет. Мы спорим.

-Разница?

-В разговоре люди иногда слушают ответ.

Он принял удар без возражений.

-Тогда попробуем.

Они прошли по оранжерее два круга, и Эдвард ни разу не попытался выиграть спор.

На этот раз он действительно слушал. Когда Элизабет сказала, что в детстве мечтала иметь собственную комнату для книг, Эдвард не спросил, сколько полок потребуется. Когда призналась, что ненавидит груши, он не попытался выяснить причину. Только через два дня на завтраке груши исчезли с блюда возле ее места и появились у Николаса.

-Почему мне? -возмутился тот.

-Ты ешь все, -ответил Эдвард.

-Это клевета. Я избирателен.

-Ты однажды ел устриц на спор после пирога с вишнями.

-Молодость.

Элизабет спрятала улыбку за чашкой.

За ужином того же дня Эдвард спросил ее мнение о книге, которую сам не читал. Вопрос был таким непривычным, что она сначала решила, будто ослышалась.

-Вы хотите знать мое мнение до того, как сформировали свое?

-Не злоупотребляйте моментом.

-Я запомню дату.

Разговор продлился до самого десерта. Доминик один раз вмешался, Николас трижды попытался увести тему к женщинам, Натаниэль поправил цитату автора, а Розалинда сидела с выражением человека, который видит, как прекрасный план развивается без дальнейшего вмешательства. Он спросил, какую книгу Элизабет любила в детстве, почему она боится грозы, хотя не боится лошадей, и что ей больше всего не хватало после продажи дома. На последний вопрос она ответила не сразу.

-Звука старых часов в коридоре. Глупо, правда?

-Нет.

Он не предложил купить часы. Элизабет отметила это и промолчала.

На следующее утро, за поздним завтраком, вместо подарка он спросил:

-Хотите проехаться?

Элизабет подняла взгляд от чашки.

-Куда?

-К южному озеру. Без Розалинды, списка невест и семейной комиссии.

-Это приглашение?

-Да.

-Тогда хочу.

Розалинда перестала жевать тост. Николас уронил ложку.

Доминик ухмыльнулся. Эдвард оглядел стол.

-Ни слова.

-Мы ничего не сказали, -невинно ответила сестра.

Поездка оказалась спокойной. Они не обсуждали скандал и не возвращались к предложению. Говорили о лошадях, о деревне, о книге, которую Элизабет читала. Эдвард рассказал, как в шестнадцать лет Николас пытался сбежать с бродячим театром, потому что актриса назвала его «необыкновенно выразительным мальчиком».

-Это правда? -спросила Элизабет, смеясь.

-До последнего слова.

-Почему он вернулся?

-Театр уехал без него.

-Жестоко.

-Я заплатил директору два фунта, чтобы уехали раньше.

Элизабет смеялась так сильно, что Минерва недовольно повела ушами.

Эдвард смотрел на нее дольше обычного, и выражение его лица стало таким открытым, что Элизабет первой отвела глаза.

В тот же день после обеда они поехали в деревню вместе с Розалиндой. Формальным поводом был визит к жене садовника, которой Элизабет отправила цветы; неформальным -Розалинда решила, что брату полезно ухаживать вне досягаемости семейных советчиков.

Она, разумеется, исчезла в первой же лавке.

Эдвард и Элизабет остались перед витриной книжника. На стекле висела свежая афиша лондонского издателя.

-Вы ведь любите романы, -сказал Эдвард.

-Это обвинение?

-Наблюдение.

-А вы?

-Читаю редко.

-Потому что в них почти нет счетов за известь?

-Потому что люди в романах тратят удивительно много времени, не говоря друг другу очевидных вещей.

Элизабет прищурилась. По тому, как у него дрогнула бровь, она поняла: смысл собственной фразы дошел до него с опозданием.

-Не смейте, -предупредил он.

-Я ничего не сказала.

-Ваше лицо сказало.

-Какая неприятность -жить рядом с наблюдательной женщиной.

-Начинаю понимать.

Книжник вышел на порог и предложил им новый сборник стихов. Элизабет полистала, поставила обратно и через минуту забыла о нем.

В тот же вечер Эдвард нашел Элизабет в музыкальной гостиной. Джорджиана играла тихую шотландскую мелодию, остальные разговаривали у камина. Элизабет стояла у фортепиано и переворачивала страницы нот. В руке у Эдварда был тот самый сборник, который она листала у книжника.

Эдвард остановился в дверях и несколько секунд не входил. По тому, как он смотрел на нее, Элизабет вдруг почувствовала себя частью этой комнаты -не гостьей, приехавшей три недели назад, а человеком, чье присутствие здесь уже заметили.

-Вы что-то хотели? -спросила Элизабет, заметив его.

Он показал книгу.

-Возможно.

-Опять подарок?

-Если откажетесь, мне придется читать Крабба самому.

-Это угроза?

-Я читаю стихи вслух очень плохо.

-Тогда отдавайте немедленно.

Джорджиана не перестала играть, но улыбнулась клавишам. Розалинда отвернулась к камину, чтобы скрыть собственную улыбку.

Эдвард протянул книгу. Их пальцы встретились на обложке. Прикосновение было совершенно невинным и длилось всего секунду, но Элизабет почувствовала ту же дрожь, что в библиотеке. На этот раз никто из них не отступил резко.

-Спасибо, -сказала она тише.

-Пожалуйста.

Он ушел, а музыка продолжилась. Элизабет открыла книгу только через несколько минут, потому что сначала нужно было заставить сердце биться обычнее.

К вечеру восьмого апреля Элизабет поняла, что попала в беду.

Не потому, что Эдвард стал другим человеком. Как раз наоборот. Он по-прежнему хмурился над счетами, отдавал распоряжения так, будто родился с пером управляющего в руке, и считал опоздание на пять минут нравственным недостатком. Но теперь Элизабет видела мелочи, которых раньше не замечала: как он придерживает дверь старой экономке, хотя рядом есть лакей; как слушает Натаниэля, когда тот говорит о вещах, понятных только ему одному; как каждое утро машинально проверяет, достаточно ли дров в комнате Розалинды, потому что она мерзнет.

Хуже всего было то, что он начал видеть и ее.

Не платье. Не положение. Не последствия скандала.

Ее. Он знал, что Элизабет не любит приторный чай. Замечал, когда она устала от гостей, и каким-то чудом через десять минут находил ей поручение в библиотеке. Однажды во время дождя молча положил свою ладонь поверх ее руки на подоконнике -просто на несколько секунд, без попытки превратить прикосновение в обещание или поцелуй.

Элизабет потом весь вечер помнила тяжесть этой ладони.

Ей становилось страшно не тогда, когда он целовал ее. Страшнее было, когда Эдвард ничего не делал особенного, а она вдруг ловила себя на мысли, что хочет рассказать ему первую смешную вещь, услышанную утром. Что ищет его лицо за ужином. Что по звуку шагов в коридоре уже знает, когда идет он.

Чувство поселилось в привычках: в ожидании его шагов, в желании первой рассказать ему смешную новость, в раздражении, если за завтраком его кресло оставалось пустым.

Эдвард ухаживал не красиво, а внимательно: приказал починить расшатавшуюся ступень возле оранжереи после того, как она однажды споткнулась; запомнил, что она любит чай слабее, чем Розалинда; принес ей письмо от сестры прежде, чем разобрал собственную корреспонденцию.

К девятому апреля Элизабет уже перестала притворяться, что не замечает этих мелочей. В тот день сэр Томас приехал и нашел их за шахматами.

-Наконец-то соперник, -сказал он Элизабет. -Бомонт умеет проигрывать?

Эдвард не поднял головы от доски.

-Не знаю. Еще не приходилось.

-Он ужасен, -сообщила Элизабет.

-Я предупреждал.

Томас наблюдал несколько ходов, затем тихо спросил Элизабет у окна:

-Он за вами ухаживает?

-Пытается.

-И как?

Она посмотрела на Эдварда. Тот изучал доску, делая вид, что не слышит.

-Все лучше.

Томас улыбнулся без ревности, только с легкой грустью.

-Тогда я, кажется, опоздал окончательно.

Элизабет повернулась к нему.

-Томас...

Он поднял ладонь.

-Не делайте из меня святого. Перед Веной вы отказали мне так вежливо, что я сохранил самолюбие только снаружи. Потом месяцами убеждал себя, что вы выбрали бедность из упрямства и однажды пожалеете. Это было мелко, и я это знаю.

-Вы были ранены.

-И поэтому считал, что имею право желать вам сожалений. Раненый мужчина не обязательно становится благороднее. Иногда -всего лишь неприятнее.

Элизабет коснулась его рукава.

-Но вы вернулись другом.

-Не сразу. На это ушло больше времени, чем я люблю признавать. И, Лиззи... я рад, что тогда вы сказали «нет». Не потому, что не хотел бы вас. Потому что вы смотрите на него так, как никогда не смотрели на меня. С этим бесполезно спорить даже дипломату.

Он поцеловал ее руку и ушел к Розалинде. Эдвард сделал ход.

-Он когда-то предлагал вам брак?

Элизабет резко посмотрела на него.

-Кто вам сказал? -спросила она, хотя уже догадалась.

-Его лицо.

-Вы стали наблюдательнее.

-Это заразно.

Элизабет передвинула пешку чуть резче, чем требовалось.

-Перед его отъездом в Вену.

Эдвард переставил ладью.

-И вы отказали.

Элизабет некоторое время смотрела на доску.

-Да.

-Почему?

-Я его люблю. Но не так.

Эдвард кивнул и передвинул коня.

-Шах.

-Это все?

-Что еще я должен сказать?

-Не знаю. Может быть, приревновать.

Он поднял глаза.

-Я занят более важным делом.

-Какой?

-Добиться, чтобы вы перестали говорить мне «нет».

На губах Элизабет появилась улыбка.

-Пока плохо получается.

-Дайте время.

Десятого апреля он попросил ее встретиться на следующий вечер в библиотеке.

Элизабет согласилась. На этот раз она знала: разговор будет не о книгах.