Глава 24. Ревность

21 мая

Сэр Томас приехал в Бомонт-Холл раньше, чем Элизабет ожидала.

Элизабет была рада. Эдвард -заметно меньше.

-Кинкейд, -произнес он с той безупречной вежливостью, которая у Бомонтов означала, что хозяин дома вспоминает хорошее воспитание ценой большого усилия.

-Бомонт.

Томас поцеловал руку Элизабет.

-Леди Бомонт, -приветствовал Томас.

-Я все еще оборачиваюсь, когда так говорят, -призналась Элизабет.

-Я тоже. В моих воспоминаниях вы женщина, которая украла у меня четыре шахматные партии.

-Вы опять лжете. Я их выиграла.

-Три.

-Четыре.

Эдвард стоял рядом и молчал с подчеркнутым усердием.

-Я привез письма от обеих ваших сестер, -сказал Томас. -И коробку от Мэри.

Элизабет просияла.

-От Мэри? Что там?

-Она запретила открывать без свидетелей. Возможно, взрывчатка.

-У нее трое детей. Хуже.

Они ушли в малую гостиную. Эдвард остался в холле.

Николас спустился по лестнице и остановился на последней ступени.

-О, -протянул Николас.

Эдвард даже не обернулся.

-Что? -спросил Эдвард.

-Редкое природное явление, -сообщил Николас.

-Николас.

-Маркиз Бомонт ревнует жену к мужчине, которому она отказала пять лет назад.

-Я не ревную.

Николас спустился с последней ступени и невинно кивнул.

-Конечно.

-Он привез письма.

-Возмутительно.

-И коробку, -добавил Николас.

-Тогда дуэль неизбежна.

Эдвард повернулся к брату.

-У тебя нет занятий?

-Есть. Наблюдать за тобой сейчас значительно интереснее.

Из гостиной донесся смех Элизабет. Эдвард пошел туда.

Николас остался в холле и тихо сказал самому себе:

-Великолепно.

В малой гостиной Томас и Элизабет сидели на диване под выцветшими голубыми шелковыми стенами, между ними лежали письма. Французские часы на камине отсчитывали четверти назойливо звонко, а фарфоровая борзая смотрела на всех с тем выражением неодобрения, которое Элизабет уже начала считать семейным. Коробка оказалась полна домашних сладостей и детских рисунков. Один рисунок изображал Элизабет в огромной короне, рядом -очень высокий мужчина с квадратной головой.

-Это я? -спросил Эдвард с порога.

Элизабет подняла лист.

-Очевидно. Видите серое пятно у виска?

-У ребенка наблюдательность.

-Это семейное.

Томас посмотрел на Эдварда, затем на Элизабет. На секунду привычная легкость исчезла, и Элизабет увидела то, что он обычно прятал: не ревность уже, а короткую боль от жизни, которая могла сложиться иначе. Он отвел взгляд первым и усмехнулся над собой.

-Мне пора.

-Вы только приехали, -сказала Элизабет.

-Поэтому еще могу уйти достойно. Еще полчаса -и я начну выигрывать у вашего мужа в шахматы исключительно из дурного характера.

Эдвард поднял бровь.

-Можете попробовать.

-Вот видите? Уже начинается.

Томас взял перчатки, но перед дверью задержался рядом с Элизабет.

-Я рад за вас, -сказал он негромко. -И иногда мне все еще жаль себя. Эти две вещи прекрасно уживаются вместе.

-Спасибо за честность.

-Она обходится дешевле, чем пять лет дипломатии.

Только после этого он повернулся к двери.

Эдвард проводил его до холла сам. Томас уже надел перчатки, когда сказал:

-Можно дать вам один непрошеный совет?

-Судя по моей семье, запрет вас не остановит.

-Не остановит.

Томас взял шляпу у Харриса.

-Не делайте из нее доказательство собственной удачи.

-Объясните, -сказал Эдвард, нахмурившись.

-Я когда-то хотел жениться на Элизабет и был уверен, что мог бы сделать ее счастливой. Возможно, даже мог. Потом она отказала, и мне потребовались годы, чтобы понять: ее решение не было оценкой моей ценности. Оно было ее решением.

-Я это понимаю.

-Теперь -возможно. Но вы смотрите на нее так, будто получили то, что едва не потеряли, и иногда мужчины после такого начинают держать крепче, чем следует.

Эдвард стал холоднее.

-Вы считаете, я ограничиваю жену?

-Нет. Я считаю, вы способны. Как и я был бы способен пять лет назад. Поэтому говорю.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и первым заговорил Эдвард.

-Вы раздражаете меня, Кинкейд.

-Это взаимно, Бомонт.

-Но совет я услышал.

Томас кивнул и снова позволил себе улыбнуться.

-Тогда, возможно, однажды даже позволю вам выиграть в шахматы.

-Вон.

Томас рассмеялся и вышел. Эдвард вернулся к Элизабет уже менее довольным собой и потому, возможно, более полезным мужем.

-Вы только приехали, -сказала Элизабет Томасу.

-Вспомнил о срочном деле, -ответил Томас.

-Каком?

-Чрезвычайно срочном.

Он поднялся, поцеловал Элизабет руку и улыбнулся Эдварду.

-До встречи, Бомонт.

-Несомненно.

Дверь закрылась. Элизабет подождала три секунды.

-Вы ревновали, -сказала Элизабет.

-Нет, -поспешил ответить Эдвард.

Она подняла бровь.

-Ревновали, -сказала Элизабет.

-По-моему, визит затянулся, -возразил Эдвард.

-Он был здесь двадцать минут.

-Достаточно.

Она подошла ближе.

-Эдвард Бомонт, вы ревновали.

На скулах у него появился слабый цвет -признание красноречивее слов. Элизабет улыбнулась.

-Как жаль.

-Что?

-Мне понравилось.

Он моргнул.

-Что именно?

-Ваше ужасное настроение.

-Я не...

Она поцеловала его и лишила возможности закончить фразу.

Эдвард продержался несколько секунд, потом обнял ее за талию.

-Это нечестно, -сказал он, когда смог говорить.

-Что?

-Целовать меня во время спора.

-Вы начали эту привычку в библиотеке.

-Давно.

-Значит, я возвращаю долг.

Он поднял ее на руки. Элизабет ахнула.

-Что вы делаете?

-Переношу спор в менее общественное место.

-Ваши братья увидят.

Из коридора донесся голос Николаса:

-Мы уже стараемся не смотреть!

Эдвард застыл. Элизабет уткнулась лицом ему в плечо и рассмеялась.

-Я его убью.

-Завтра.

-Хорошо.

Он понес ее к лестнице, но у подножия остановился.

-Элизабет.

-Что?

-Я действительно ревновал.

Признание сразу лишило разговор последней легкости. Эдвард смотрел не на лестницу и не на дверь, а прямо на нее, будто впервые отказывался от возможности спрятать чувство за раздражением.

-Я знаю, -сказала она уже без улыбки. Признание далось ему заметно труднее, чем физически поднять ее по лестнице.

-Нет. Я хочу сказать правильно. Не потому, что не доверяю вам. Кинкейд знает вас дольше. Помнит жизнь, в которой меня не было. Иногда это раздражает.

Элизабет коснулась его щеки.

-У вас есть жизнь, в которой меня не было тридцать шесть лет, и я не собираюсь соревноваться со всеми, кто там жил, -сказала Элизабет.

-Разумно, -признал Эдвард.

-А вы собираетесь?

-С Томасом -возможно.

Она снова улыбнулась.

-Не запрещайте мне друзей.

-Не буду, -ответил Эдвард, и лицо его стало серьезнее.

Он произнес это без шутки. Элизабет уловила разницу сразу и перестала улыбаться: обещание было маленьким, но для человека, привыкшего защищать даже тогда, когда его не просили, далеко не пустым.

-Даже если они красивы?

-Это уже жестокость.

-Даже если танцуют лучше вас?

-Невозможно.

-Вот теперь узнаю мужа.

Он поцеловал ее и наконец понес наверх.

Элизабет еще смеялась, когда дверь спальни закрылась. Смех оборвался лишь тогда, когда Эдвард поставил ее на ноги и остался вплотную.

-Значит, вам понравилось, что я ревновал? -спросил он.

-Очень.

-Жестокая женщина.

-Вы сами женились.

-В состоянии помутнения рассудка.

-Неужели?

Она потянула его за лацкан сюртука, и ответ исчез в поцелуе.

На этот раз в нем не было осторожности первой ночи. Они уже знали друг друга -знали, где прикосновение заставит другого замереть, где поцелуй превращает шутку в тяжелое дыхание, как быстро Эдвард теряет знаменитое самообладание, если Элизабет проводит пальцами по волосам у его затылка. Это она и сделала.

-Нечестно, -пробормотал он у ее губ.

-Вы уже жаловались.

-И намерен продолжать.

Он прижал ее к двери, но тут же остановился, вопросительно глядя в глаза.

Элизабет ответила не словами. Она сама потянулась за следующим поцелуем.

Тогда Эдвард перестал быть осторожным маркизом хотя бы на несколько минут. Его губы скользнули по ее шее, ладони легли на бедра, поднялись к талии. Элизабет чувствовала через платье жар его рук и смеялась тихо, беззвучно, от чистого, детского счастья: этот мужчина, обычно такой собранный, хотел ее настолько явно, что никакое сомнение не выдерживало.

-Томас танцует лучше вас, -прошептала она, когда Эдвард расстегивал первую застежку на ее платье.

Он остановился.

-Вы решили умереть молодой?

-Проверяю пределы вашей ревности.

-Нашли.

Эдвард подхватил ее на руки снова, и теперь она уже не возражала.

До кровати они добрались, оставив по дороге его сюртук и одну из ее туфель. Вторая продержалась дольше, что показалось Элизабет настолько смешным, что она снова расхохоталась.

-Леди Бомонт, -сказал Эдвард с оскорбленным достоинством, -я пытаюсь вас соблазнить.

-Продолжайте. Просто пока одна туфля сопротивляется успешнее меня.

Он снял и бросил ее через плечо.

-Победа.

-Над обувью.

-Я начну с малого.

Но потом он поцеловал ее, и шутки исчезли сами собой.

Любовь между ними уже не была неизвестной территорией, однако каждый раз удивляла. Элизабет нравилось чувствовать его желание, нравилось отвечать собственным без стыда. Нравилось, что после всех лет, когда она старалась занимать в чужой жизни как можно меньше места, рядом с Эдвардом можно было быть жадной -к его рукам, его губам, его вниманию.

Когда позже дождь за окнами стал ровным и тихим, Элизабет лежала, прижавшись щекой к его плечу. Эдвард лениво гладил ее спину, и ревность уже казалась смешной и даже милой. Она подняла голову.

-Вы когда-нибудь хотели детей?

Эдвард повернул к ней голову.

-Это опасный вопрос после сегодняшнего вечера.

-Я серьезно.

Он подумал.

-Всегда предполагал, что они будут. Это не то же самое, что хотеть.

-А теперь?

Образ возник сразу: девочка с серо-зелеными глазами и его упрямством; мальчик, который наверняка научится плохим словам у Доминика раньше, чем читать.

-Теперь хочу.

Элизабет улыбнулась.

-Сколько? -спросила Элизабет.

-Одного, -ответил Эдвард.

-Одного?

-Я вырос с четырьмя младшими. Это достаточная подготовка к аду.

-Розалинда хочет шестерых племянников.

-Розалинда не принимает решений в моей спальне.

Из коридора тут же донеслось:

-Я все слышала!

Эдвард сел.

-Розалинда!

Шаги стремительно удалились. Элизабет спрятала лицо в подушке, смеясь.

-Я запру коридор.

-В вашем доме дверей больше, чем здравого смысла.

-И окон.

Она высунулась из-за подушки.

-Наконец-то признали.

Эдвард притянул ее к себе. Разговор о будущем был теплым и простым. Поэтому позже, когда он уснул, Элизабет долго лежала с открытыми глазами.

Утром двадцать второго мая они завтракали вдвоем на террасе. Остальные разъехались по делам, и редкая тишина показалась роскошью. Садовники уже работали у розовой стены; на лужайке сохла роса, из открытого окна столовой доносился звон посуды.

Эдвард читал почту. Элизабет отобрала у него одно письмо.

-Вы обещали хотя бы один завтрак без дел.

-Я сказал «попробую».

-Это не обещание.

-Поэтому я его и дал.

Она положила письмо себе под тарелку. Эдвард посмотрел на нее, и вдруг рассмеялся. Не коротко, не одним уголком рта -по-настоящему. Элизабет замерла. Она все еще редко слышала этот звук и каждый раз испытывала странную гордость, будто именно ей удалось открыть дверь в часть его характера, которую остальные считали давно утраченной.

-Что? -спросил он.

-Ничего.

-Вы смотрите.

-Запоминаю.

Он протянул руку через стол.

-Тогда запомните и это.

Поцеловал ее пальцы и больше не попытался вернуть письмо до конца завтрака.

Позже они прошли по саду до старой каменной скамьи за тисовой изгородью. Элизабет рассказала о детстве Мэри, Эдвард -о том, как Доминик однажды спрятал в классной комнате сову. Никаких признаний, никаких важных решений. Только два человека, у которых постепенно появлялись общие воспоминания.

Когда Элизабет вечером подумала о том завтраке, ей казалось невозможным, что между ними еще осталось что-то, способное действительно ранить.

Он хотел с ней детей. Хотел ее рядом. Строил планы, в каждом из которых она существовала как нечто само собой разумеющееся.

Почему же одно слово оставалось таким трудным?