35. Хорошая примета

Я замерла, вынырнув из воспоминания. Резко втянула воздух сквозь сжатые зубы. Перед глазами все еще стояло ледяное, самодовольное лицо Киртаса, а на языке будто остался привкус той сладковато-горькой жидкости — привкус предательства и смерти.

Я уже знала, что это яд. Он мой убийца! Он отравил напиток и спокойно смотрел, как я его пью.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я судорожно сглотнула, пытаясь прогнать тошнотворное ощущение. Это было не просто воспоминание.

Духи! Как я могла поверить этому мерзавцу?  Какой наивной и слепой была!

Сильная рука на моем плече заставила вздрогнуть.

— Меора? — голос Таагана прозвучал прямо над ухом, низкий, настороженный. — Ты вся напряглась. Что-то случилось? Вспомнила что-то или увидела?

Он всегда чувствовал меня лучше кого бы то ни было.

Его дыхание обожгло кожу. Он наклонился к моему лицу. Пронзительно острый взгляд прямо в мои глаза.

Я же  заставила себя расслабить лицо и сделать глубокий, якобы спокойный вдох. Воздух пах дымом и степью, а не миндальным ядом и роскошью эльфийских покоев.

Он здесь. Он с тобой. Ты жива. Пальцы сами метнулись к браслету, что он надел мне во время обряда. Его брачный браслет. Твердые выпуклые грани узора возвращали мне потерянное спокойствие.

Мы, наконец, вместе и ничто не может нас больше разлучить. Тот яд и предательство в прошлом.

Но мне нужно разобраться в нем до конца. Вернуть свою память полностью.

Тааган не должен знать. Пока не должен.

— Ничего, — выдохнула я, слишком быстро, и сама услышала фальшь в собственном голосе.

Я чувствовала, как его сильное тело замерло в ожидании.

— Просто... показалось. Искры от костра. Устала, наверное.

Я солгала ему. Впервые за все время нашей новой жизни вместе. В горле встал комок вины, горький и колючий. Я не хотела его расстраивать, не хотела омрачать эту новую, хрупкую,  радостную  реальность ужасом, который только что пережила снова.

Он сжег лес из-за меня…

Страшно подумать, что пережил любимый, когда я…

Яркий, кровавый образ золотого леса, пожираемого пламенем, встал перед глазами. Нет. Не сейчас. Мне нужно время. Время осмыслить это самой, отделить свои новые, обрывочные воспоминания от старой боли, прежде чем обрушивать это на него.

Я пообещала себе, что расскажу. Обязательно. Но не здесь, не сейчас, не под взглядами его воинов и любопытным присвистом Ликаха.

Тааган молчал несколько томительных секунд. Просто смотрел. Затем медленно прикрыл глаза и шумно выдохнул. Его молчание было красноречивее любых слов.

Рука на моем плече не сжалась, но стала тяжелее, будто пытаясь удержать меня от полета в бездну, в которую я только что заглянула. Он просто притянул меня ближе, и его губы коснулись моей макушки. Этот жест был полон такой бездонной, абсолютной нежности, что у меня в груди все сжалось еще больнее. Он знал, что я сейчас не сказала правду.  И прощал. Ждал.

На следующее утро мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Степь встретила нас пронзительным, еще холодным ветром и бескрайним простором, уходящим в синюю туманную  дымку.

Я ехала на своем Тумане  рядом с Тааганом, вглядываясь в его профиль — суровый, спокойный, непроницаемый. Мне было все еще неспокойно от своего обмана, хоть он никак не показал больше своего недовольства.

Я же старалась ничем не выдать смятения, что бушевало во мне ураганом. В голове то и дело всплывало лицо Киртаса, а тот сладковатый, предательский привкус на губах, который, казалось, не мог смыть никакой ветер.

Неужели духи никак не наказали его за это время?

К полудню к нам присоединился Ликах, которому надоело общество воинов. Его конь бодро загарцевал рядом с нашими лошадьми, а сам бард сиял от нетерпеливого любопытства.

—  Теплого ветра, повелитель, — широко растянул он губы в улыбке.

Вот уж кто совсем не чувствовал никакой тяжести и напряжения.

Бард дождался легко ответного кивка от Таагана и продолжил.

— Так вот, скажите, а далеко ли до тех самых мест? Того самого... леса?

Я почувствовала, как Тааган напрягся всем телом. Его пальцы чуть сильнее сжали поводья, и его могучий конь беспокойно взмахнул головой.

— Леса там больше нет, бард, — ответил он, продолжая смотреть куда-то вдаль, — Только пепел. И память. Эльфы ушли оттуда. И с ними все живое покинуло те места. Проклятое место. Даже духи не открывают туда больше тропы. Поэтому придется ехать дольше.

— А зачем мы тогда туда едем? — не унимался Ликах, не видя или не желая видеть предупреждающих знаков. — А чья память? Ваша? Или... — он колеблясь, перевел взгляд на меня, и в его глазах читался ненасытный голод ко всему, что могло стать новой песней.

Боль, внезапная и острая, кольнула в виске. Память. Моя память. Моя смерть. Я резко ускорила коня, уходя от ответа, оставив Ликаха позади под бдительным, неодобрительным взглядом одного из генералов Таагана.

Мой муж легко догнал меня, его крупный конь шагал рядом с моим более невысоким Туманом вровень.

— Прости, — тихо сказал он, когда мы  все же остановились.  — Я не хотел, чтобы он тебя тревожил.

— Он не тревожит, — ответила я, глядя прямо перед собой на колышущуюся седую траву, в которой угадывались тропы, видимые лишь ему. — Мне... мне нужно это вспомнить. Всю правду. И хорошее, и плохое. Чтобы положить этому конец.

Он не ответил, лишь протянул руку и накрыл мою ладонь, до белых костяшек сжатую в кулак на уздечке, своей.

Вечером, когда разбивали лагерь, я наблюдала за орками. Они двигались слаженно, молчаливо, как части одного большого, отлаженного механизма. Кто-то разводил костер, кто-то расседлывал коней, кто-то уже ставил походные котлы над огнем.

В их движениях была та же дикая, неукротимая сила, что и в Таагане, но обернутая теперь в дисциплину и спокойную уверенность. Это была не ярость, что уничтожает. Это была сила, что защищает.

Не знаю заметил ли Ликах эту неправильность. Но надеюсь, у него хватит наблюдательности и ума понять, что орки совсем другие, чем их изображают.

Я не верю в то, что они вдруг обратили свою ярость на эльфийский лес. Была еще какая-то причина. Не могла одна смерть принести такую бурю.

И вдруг я поняла. Поняла, чего боялась на самом деле. Не  гнева Таагана. Не правды. Я боялась, что эта сила, этот сплоченный, дышащий одним дыханием мир, который он создал вокруг себя, рухнет, как только я оброню хоть слово.

Что вернется то время мести и разрушения. Время новой войны. А я хочу мира. Хочу просто жить и любить своего мужчину. Дарить ему радость, растить детей…

Замерла на этой мысли. Я ведь только первый раз задумалась об этом.

Дети… Да, я хочу детей. Тааган будет замечательным отцом. Я уверена. Но сначала мы должны сохранить с ним наш мир. Не дать снова расползтись той гнили, что отравляла его столько времени.

И если для этого мне нужно снова пройти через всю боль, что я уже пережила, я это сделаю.

Но пока… пока я просто дышу степным разнотравьем. Ветер треплет мои волосы, а солнце бьет в глаза. Простая и такая уютная и спокойная картина. Пусть она подольше будет со мной. Хочу пропитаться этой уверенной ласковой силой.

Мы были в пути уже три дня. Я привыкла к уютной монотонности нашего передвижения. Мне нравилось узнавать каждый день что-то новое про степь и орков. Даже какие-то мелочи радовали меня.

— Видишь вон тот ковыль? — как-то  ткнул пальцем куда-то в сторону мой муж. — Как лег?

Я присмотрелась. Трава и правда лежала как-то неровно, будто ее кто-то примял.

— Да ветром, наверное, — пожала я плечами. — Он сегодня сильный.

Тааган фыркнул, совсем как мой Туман, когда тот не в духе.

— Ветер так не укладывает. Ветер — он как гребень, ровно все приглаживает. А это... — он повернулся ко мне, и в его глазах светилась та же хитринка, что что я видела сейчас все чаще. — Это змея тут проползла. Охотилась. Часа два назад, не меньше. Хорошая примета. Значит, и опасность стороной пройдет.

Я снова уставилась на траву. Змея? Теперь, если приглядеться, вмятины и правда складывались в какой-то извилистый след.

— Змея? Откуда ты знаешь? — не удержалась я. — Может, заяц?

— Заяц по-другому траву мнет, — отмахнулся он.

— Смотри на облака, — он указал на небо, где клубились легкие, перистые облака. — Те, что когтями — к сильному ветру. А если небо утром красное — днем будет дождь. Степь всегда предупреждает. Надо только услышать.

Я смотрела на него, на его профиль, обращенный к бескрайним просторам, и понимала, что вот он настоящий, это  и есть  настоящий Тааган. Он был частью этого мира. Он читал степь, как я когда-то читала старинные травники, видя в закорючках листьев и корней целые истории о болезнях и исцелениях.

И с каждым таким открытием мое восхищение им и любовь прорастали в сердце все ярче и сильнее.

— Люблю тебя, — шепнула я, улыбнувшись тому, как сразу посветлели его глаза.

Он вдруг легко соскочил с седла и наклонился, что-то сорвав в траве.

— А это тебе, — широко улыбнулся повелитель. —Хорошая примета отыскать песнь-траву в это время. Обычно она отцветает уже в начале лета.

Маленькие нежные розовые бутоны так удивительно уместно смотрелись в его огромной, мозолистой ладони. Я залюбовалась его улыбкой и пропустила момент, как к нам неслышно подкрался бард.

— Песнь? Кто здесь сказал про песни? — деловито огляделся он, подходя ближе.

Вдруг его нога куда-то провалилась, и он рухнул с жалобным  воплем лицом в траву.

Я подбежала к нему, когда он уже отплевываясь, поднялся и сел. Чуть не прыснула от его растрепанной шевелюры, из которой вдруг вылезла маленькая ящерка.

Она испуганно заметалась по голове барда, а тот с криком принялся ее оттуда смахивать обеими руками. Переполох он создал, знатный, но когда разобрались в чем дело, то всех накрыло откровенным весельем. Даже я не смогла сдержать смех. Очень уж у Ликаха выражение было забавное на лице.

— Это тоже хорошая примета. Руек только к удачливым охотникам показывается. Так и знай, Ликах, — сдерживая улыбку, произнес повелитель, наблюдая за нашей возней.

Хохотавшие вокруг орки, закивали головами. Ликах сразу приосанился и перестал суетиться, хоть ящерка уже давно сбежала.

Тааган же подошел ко мне и просто обнял, легко поцеловав в макушку.

— Скачем дальше, любовь моя, — шепнул он едва слышно.

И как же мне в этот момент хотелось, чтобы наш путь еще долго не заканчивался.