36. Причины

 Вечерело. Лагерь затихал после ужина. Я сидела рядом с Тааганом, дожевывая последний кусок жареной баранины.

Мы проезжали небольшое стойбище и нас приняли там как дорогих гостей. Еще и припасов в дорогу надавали.

А неугомонный Ликах все  не унимался. Вот он устроился рядом со старым воином по имени Гром, у которого лицо было похоже на старую, потрескавшуюся кожу, а руки — на карту былых сражений.

— А вот это… — Ликах ткнул пальцем в особенно безобразный шрам на мощном предплечье орка. — Это что за штука? Уж очень зловеще выглядит.

Гром, не отрываясь, подлил себе отвара  в чашку и хрипло усмехнулся.

— Эльфийская «ласточка». От стрелы с шипами. Не смертельно, но выковыривать эту заразу пришлось долго. Щипцами.

Ликах да и я невольно поморщились. Я очень хорошо могла представить как выглядело это ранение до того, как все зажило.

— И... это в той войне? — не успокоился неугомонный бард.

Гром молча  кивнул, и его лицо, обычно невозмутимое, резко стало мрачным, как грозовая туча.

— До нее. Незадолго. Но уже тогда первые стычки начались. Они первыми напали. Из засады. На наших охотников у Ржавого ручья. Вырезали всех. Даже мальчишку-подпасока, лет десяти от роду, — он отхлебнул горячий отвар и вытер рот рукой. — За то, что, видите ли, наши табуны осквернили их священную поляну. Которая за сто миль от их проклятого леса была.

От его слов в воздухе повисла тяжелая, липкая тишина. Даже Ликах притих.

С другого конца костра мрачно добавили:

— А потом еще ихний посол приезжал, в шелках да в бархате. Говорил, что мы должны отдать всю землю до Драконьего хребта в качестве компенсации. Сказал, что иначе их магия накажет нас.

Раздались мрачные смешки. Магия на орков не брала. Никакая. Об этом знали все. Странно, что эльфы решили пригрозить таким образом.

Едва я об этом задумалась, как меня накрыла короткая ослепительная вспышка воспоминания.

Я сидела, не дыша, и кусок мяса встал у меня в горле комом. В памяти сами собой всплывали обрывки фраз, услышанных когда-то в светлых залах эльфийских дворцов.

Высокие, напевные голоса, полные холодного презрения к «неотесанным дикарям», к «варварам, не ведающим истинной культуры», к «степным крысам». Я всегда отмахивалась от этих речей, считая их пустыми и слишком напыщенными. Но сейчас... Сейчас они звучали в моей голове по-другому. Зловеще.

Особенно когда я вспомнила один короткий разговор, подслушанный у кабинета моего отца.

И сразу головоломка событий прошлого и настоящего сдвинулась и начала приобретать новый страшный смысл. Многое встало на свои места. Слишком многое…

Тааган, сидевший рядом со мной, не шевелился. Он смотрел на огонь, и его лицо было каменным.

— Они думали, что мы испугаемся, — тихо сказал он, так, чтобы слышала только я. Его голос был низким и ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Как все остальные. Но мы не умеем бояться. Мы умеем только защищать свой дом.

Я молча положила свою руку поверх его огромной ладони, лежавшей на колене. Его кожа  была удивительно горячей. Простой жест поддержки и любви. Он не посмотрел на меня, но его пальцы чуть дрогнули и раскрылись, чтобы переплестись с моими. Он сжал их, а мое сердце кольнуло тревогой.

Сколько еще подлых тайн хранит мое прошлое, и как теперь исправить то, что уже случилось?

Ликах тихо свистнул, нарушая тягостное молчание.

— Ну и дела... — пробормотал он. — А я-то думал, все из-за... — он запнулся и умно решил не продолжать, отхлебывая свой отвар.

Гром мотнул головой, словно отгоняя навязчивых мух, и сунул Ликаху свою чашку.

— На, попей. Меньше вопросов глупых задавать будешь.

Ликах, недолго думая, глотнул и скривился — отвар был горьковатым, на любителя. Орки вокруг хрипло рассмеялись, напряжение немного спало.

А на следующий день состоялся еще один разговор, который утвердил меня в моих мыслях.

Тааган как раз отошел поговорить с вернувшимися разведчиками, а я пристроилась на краю лагеря, пытаясь разобрать замысловатый узел на сбруе Тумана. Мысли путались, как эти ремни. Я все еще пыталась осмыслить мои воспоминания и тот разговор с Тааганом, его спокойную уверенность и ту правду, что пробивалась сквозь трещины в моей памяти.

Ко мне подскочил Ликах, с лицом, сияющим от возбуждения, будто он нашел клад, а не ночевал в пыли посреди степи.

— Слушай, а они совсем не такие, как о них поют! — выпалил он, плюхнувшись на землю рядом. — Я сегодня с тем рыжим говорил, с Баргом. У него эльфы жену убили.

Мои пальцы замерли на узле. Холодная волна жестких мурашек пробежала по спине.

— Что? — только и выдохнула я, поднимая на него глаза.

— Да. Она у него травницей была, — продолжал Ликах, не замечая моего смятения. — Ходила к границе ихнего леса, редкие мхи собирала. Эльфийские патрули ее схватили. Обвинили в... как он там сказал... краже солнечного света у их деревьев. Ну, в общем, в ерунде какой-то.

Он помолчал, на его обычно легкомысленном лице впервые появилось что-то серьезное, почти взрослое.

— Он нашел ее тело потом... Со стрелой в спине.

Мы сидели в тишине. Только ветер шумел в траве, да где-то далеко перекликались часовые.

Ликах вздохнул, сгребая пальцами песок.

— Они тут... они не о войне какой-то великой говорят. Не о землях или там власти. Они о конкретных судьбах. О том, что у Барга трое детей теперь сиротами остались. Что у того, коренастого, отца убили, когда он еще пацаном был. Это же... — он замялся, ища слова. — Это же совсем по-другому все. Не «орки против эльфов». А «они убили мою жену, моего отца, друга…». Понимаешь?

Я понимала. Слишком хорошо понимала. Я молча смотрела на орков у ближайшего костра. На того самого Барга, который сейчас чинил лук, его крупные, ловкие пальцы аккуратно обматывали тетиву. Я смотрела на других — кто-то точил нож, кто-то тихо перебрасывался словами, кто-то просто сидел, уставясь на огонь.

И теперь я видела не просто воинов. Не безликую силу. Я видела отца, который больше не обнимет дочь. Видела сына, который до сих пор, может, ждет, что отец вернется с охоты. Видела мужа, у которого навсегда опустела половина постели и сердце.

В груди стало тесно и горько. С одной стороны — старая боль за свой народ, за тех, кто погиб в огне. С другой — острая, живая жалость к тем, которые стали мне за несколько дней ближе иных соседей по деревне.

И гнев. Гнев на бывших сородичей, кто из-за слепой ненависти и высокомерия стреляет в спину беззащитным травницам и оставляет детей сиротами.

— Да, — тихо сказала я, наконец раздирая упрямый узел. — Понимаю.

Ликах кивнул, словно мы заключили молчаливый договор, и отполз в сторону.

А я осталась сидеть, держа в руках развязанную сбрую, и смотрела, как Барг встает и несет починенный лук своему товарищу. Тот кивает, хлопает его по плечу. Обычная бытовая сцена. А за ней — целая жизнь, перечеркнутая одной эльфийской стрелой.

Становилось ясно, что правды здесь, как и тех самых целебных трав, — много. И все они горькие.

А моя, скорее всего, окажется горче всех.