Глава 33

— Мозговая активность резко упала на четыре пункта, — проговорил доктор Лам, стоило мне только войти в палату.

— Что это значит?

Я с волнением смотрела на Карлана через крышку бокса. Кожа стала приобретать ещё более бледный оттенок. Вены стали тоньше, словно сердце с меньшей силой гоняло по ним кровь.

— Ещё три часа назад показатель мозговой активности составлял пятнадцать пунктов, полчаса назад он упал до одиннадцати.

— Что могло послужить фактором?

— Я не знаю, — доктор даже покачал головой. — Это территория психеи, врачам сложно поставить какой‑либо диагноз.

— Сколько осталось времени?

Вопрос был задан из побуждения получить хоть какую‑то надежду. Но я прекрасно понимала, что активность может упасть до нуля хоть через час. И что является фактором риска — неизвестно. И как вернуть Карлана к жизни, неясно до сих пор.

— Никаких гарантий, — хрипло проговорил доктор, кашлянув. — Я оставлю вас, — проговорил он, быстро покидая комнату.

А я на дрожащих ногах опустилась на стул, стоящий рядом с боксом. Лбом уткнулась в крышку. Слёз не было, только чувство опустошения.

— Дорогая, пойдём. Ты сидишь здесь уже несколько часов.

Бабушка мягко обхватила меня за плечи, помогая подняться. Я совершенно не заметила, как в одной позе и полном одиночестве просидела рядом с Карланом столько времени.

— Бабушка, — сухими, жгучими глазами посмотрела на Жасмин, — что мне делать, бабушка?

Жасмин только покачала головой, утягивая меня за собой.

Как я вернулась к себе в комнату, совершенно не помню. Мозг будто отключился, отказываясь осознавать реальность.

— Тебе принести обед? — спросила бабушка, погладив меня по волосам, стоило мне только лечь.

Я покачала головой, отворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. Хотелось побыть одной, но я почувствовала, как матрац прогнулся под чужим весом, а после по спине стали успокаивающе гладить.

— Знаешь, мне, может, и не понять твоих чувств, но я бы тоже не смогла без Баала. Поэтому прошу только одно: не сдавайся.

Меня в последний раз погладили по голове, потом послышался звук удаляющихся шагов и звук закрывания двери. В комнате я осталась одна.

Минуты текли медленно, закат приближался. Хаос в жизни, хаос в голове. Что может быть хуже?

Перевернувшись, я посмотрела в потолок. Но ответа на чистом белом фоне не нашла. Кинула взгляд на часы — начало пятого. В последний момент взгляд зацепился за мой коммуникатор и замер. Я пристально смотрела на маленькое устройство, потом потянулась к нему. Не знаю, почему решилась позвонить, но я открыла список контактов и нажала на контакт «Бабушка». Экран вспыхнул, послышался гудок соединения. Секунды текли длиннее часов. И когда казалось, что мне никто не ответит, экран вспыхнул, и я увидела лицо бабушки.

— Бая? Ты же мне давно не звонишь. Что случилось?

Я скривила губы. Бабушка Ная выглядела значительно старше бабушки Жасмин. Лицо давно покрыли морщины, пигментные пятна она давно старалась вывести различными кремами и прятала под тональными средствами.

— Ты знала, что меня похитили?

Долго разглагольствовать не хотелось. Да и зачем? Времени у меня, возможно, уже не осталось.

Бабушка замерла, отвела взгляд, но ответа не дала. И нужен ли он, если по её виноватому лицу всё стало и так понятно?

— Это бабушка Жасмин тебе рассказала, что я у неё?

— Кхм, да, — хрипло отозвалась она. — Позвонила пару дней назад, чтобы сообщить, что тебя спасли.

— А когда узнали, что меня похитили? Что‑то решили предпринять? Семья военных, как‑никак, — с сарказмом вопрошала я.

— Зачем ты так? Мы, конечно, переживали.

— И это ты говоришь сейчас той, кому ни разу не позвонила за последние два дня?

Бабушка замолчала. А я молча рассматривала её. Седые волосы собраны в элегантную причёску, изысканный макияж, крупные украшения из золота, дорогая блузка… Человека, видимо, не сильно беспокоит жизнь собственной внучки — так, как её внешняя подача себя людям.

— Хочу задать несколько вопросов.

— Почему ты так агрессивна?

Я не хотела отвечать на её вопросы. Меня больше беспокоило то, что происходило со мной в данный момент, чем пытаться сгладить общение с роднёй.

— Почему в семье так не любят девочек‑полукровок?

Бабушка Ная молчала. Или не знала, что сказать, или боялась сказать правду.

— Почему молчишь?

— Разве это так важно?

— Почему нет? Двадцать два года меня игнорировала собственная семья. Двадцать два года обманывала, говоря, что тётя мертва. Ах да, она же и правда мертва. Это бабушка жива.

Я смотрела, как лицо бабушки побледнело.

— Откуда ты… — она не договорила, явно поняв, откуда я могла знать такое.

— Подожди… — я замерла. — Неужели всё должно было быть по‑другому?

Прикрыв глаза, я с дрожью в голосе проговорила:

— А я вообще должна была родиться?

Тишина стала мне ответом. Резко опустив руку, я посмотрела в виноватое лицо бабушки. Она отвела взгляд — несколько слезинок скатилось из глаз. Промокнув их платком, она, видимо набравшись храбрости, начала рассказ, который я бы лучше никогда не слышала:

— Беременность была тяжёлой. Невестка узнала, что будет девочка, не сразу — уже на шестом месяце. До этого ты всё пряталась, словно понимала, что тебя не захотят оставить. И мы думали, что будет мальчик. А когда узнали правду, было опасно прерывать беременность. И твой отец с матерью решили оставить ребёнка. Но на последней неделе состояние плода резко ухудшилось, и мы боялись, что вы с матерью можете погибнуть, поэтому было принято решение о искусственных родах. Однако, когда пришло время операции, у твоей матери начались схватки. Уж не знаю, что случилось, но невестка легко разродилась сама. И ты была здорова.

Я слушала бабушку с каким‑то сюрреалистичным чувством.

— Вы провели в больнице неделю, но ваше состояние было стабильным, и были полностью здоровы, поэтому вас выписали.

— Но… — я ничего не понимала. — Что произошло?

— Никто ответ тебе не даст. Единственное, что было известно, — вы обе здоровы. Здоровее, чем многие роженицы с новорождёнными.

— Но почему же меня так никто не принял в семье?

— Этого я тебе не смогу объяснить. Даже для меня это непонятно. Просто так было принято.

— Это потому, что возлюбленная дедушки умерла, пытаясь родить девочку?

Бабушка замерла, отвернулась, но ничего не сказала.

— Значит, всё пошло от дедушки? Просто не смог простить и решил выместить на мне свою злость?

— Не говори так... — начала бабушка.

— Не говори ты, что он не настраивал своих детей против девочек рода.

— Он же твой дед.

— И что? А я его внучка. Но шанса мне не дали. Что ж, поздравляю: можете продолжать ненавидеть девочек в своём роду и дальше. Теперь они будут рождаться чаще. Может, конечно, вам станет спокойнее, если узнаете, что они больше не будут иметь связи с эромо.

Я глухо рассмеялась абсурдности ситуации.

— Хороша семейка. И да, передай отцу, что его задание провалено на все двести процентов.

И я отключилась, откидывая коммуникатор на кровать. Руками прикрыла лицо, но они не смогли сдержать тот поток слёз, что градом катился из глаз. Вот так и узнаёшь, что никто тебя не то что не любил, но и не ждал.

— Как, интересно, с ними можно разорвать отношения? — бурчала я, поворачиваясь и снова утыкаясь в подушку.

Ночь вступила в свои права, когда я более‑менее смогла успокоиться. Сходила умыться. За всё время меня никто не беспокоил, чему я была безмерно благодарна. Переодевшись в футболку и короткие брюки, я прошла на террасу, усаживаясь в одно из кресел и подминая под себя ноги.

Что ж, последние дни были очень информативны. После общения с бабушкой Наей вопросов меньше не стало, зато подтвердились причины ненависти семьи ко мне. Деда ни простить, ни понять я не могла. Логика была очень примитивной — словно он хотел просто найти предлог, чтобы кого‑то обвинить. Конечно, проще выместить злость на живой внучке, чем на мёртвых брате и любимой женщине.

Но всё равно многое в истории моего рождения выглядит очень странно. Словно случилось какое‑то чудо. Но о каком чуде в космическую эру вообще может идти речь?

С другой стороны, есть Эпонея. Вот и повод для чуда. Но все говорят, что это не чудо, а психея. Уже не мистика, а нечто глубже.

Не знаю, что в разговоре стало катализатором, но мысли стали более упорядочены. Я словно по полочкам раскладывала всю полученную информацию или словно собирала пазл, где как раз не хватало одной детали.

Когда ночь вступила в свои права, я продолжала сидеть на месте. Звёзды на небе привлекли всё моё внимание. Красиво, но в то же время какого‑то восхищения не вызывали. От двойственности своего настроения и восприятия я стала уставать.

Веки со временем стали закрываться. Я несколько раз зевнула, чуть не свернув челюсть. Поднялась, потянулась и потёрла глаза. Хотелось безумно спать.

До кровати я дошла с закрытыми глазами — по памяти, расправила одеяло, забралась под него и опустила голову на подушку. В памяти мелькнул образ Карлана: когда впервые мы лежали на той импровизированной кровати из палок и листьев. Улыбнулась, вспоминая, как пришлось его уговаривать. А ещё вспомнилось ощущение его крупного тела, которое было удобно обнимать.

— Хочу тебя увидеть, — прошептала в темноту, обнимая вторую подушку и окончательно отдаваясь сну.