Глава 20

Мое и Сонино восстановление оказалось не таким быстрым делом. Никита постоянно осматривал нас, контролировал анализы, придирался к любым, даже незначительным отклонениям от нормы. И я была ему за это очень благодарна. Дело было не только в том, что я маниакально переживала за Соню, но и в том, что впереди маячила выписка.

Она нервировала меня, пугала. Как и Богдан.

Прежде центр моей влюбленности, человек, от которого я не могла отвести глаз и рядом с которым теряла волю, сейчас начал вызывать у меня совершенно иные чувства.

Страх, стыд, тревогу.

Богдан появлялся в больнице почти каждый день. Он приходил на час или два. Обычно с утра. Смотрел, как я кормлю Соню, как ухаживаю за ней. Сам брал на руки дочку, прогуливался с Соней по палате или всему этажу.

Его любовь к ней была неоспорима. Мои глаза видели ее проявление, сердце чувствовало. Сама Соня тянулась к папе, ерзая у меня на руках при его появлении. Малышка постепенно становилась копией папы. Носик, мягкость волос, разрез глаз, пальчики. Я во всем видела их сходство.

Но если связь между Богданом и Соней крепла, то отчуждение между мной и ним только ширилось.

Это началось сразу, с первого прихода. Я только слышала, как его туфли ступают по полу палаты и сразу опускала глаза. Не могла прямо в них смотреть.

Каждый раз мной овладевал дискомфорт. Я не понимала, как мне вести себя рядом с Богданом. Его слова, ранившие меня в тот день, так и продолжали крутиться в моей голове на повторе.

«Лживая изворотливая потаскуха».

«Залезла ко мне в постель… забеременела».

Сотни раз я прокручивала в своей голове эти обвинения, пытаясь беспристрастно посмотреть на ситуацию. И по всему выходило, что он прав.

Действительно, залезла… Действительно, забеременела… Все сама, все обманом. Милана подталкивала, но я и сама хотела. Каждую встречу с ним хотела, не могла отказаться.

О себе можно говорить долго и красиво, оправдывая собственные неправильные поступки. Себя хочется оправдать.

Правда в том, что если человек думает, что он хороший, это не значит, что он на самом деле хороший.

Все мы в глубине души «хорошие». Даже самые плохие из нас. Так что… мне нет оправдания.

Стыд перед ним заставлял опускать плечи, ежиться, отводить глаза. Если было бы можно, я бы убежала и спряталась, только бы не чувствовать себя больше так никогда. Словно я испорченная, с клеймом. После детдома и всех испытаний, я старалась держать голову высоко. Наше прошлое не определяет нас. Но после встречи с Богданом споткнулась о его правду. Насовершала кучу ошибок, потеряла себя прежнюю.

Иногда, когда Богдан забирает у меня Соню, он касается меня. И я дергаюсь, теряюсь и дрожу. Ему же, наверняка, неприятно. А мне больно от осознания.

Оля или кто-то из персонала всегда присутствует при наших встречах, это немного помогает. Наедине я бы точно не выдержала.

Мы не разговариваем о прошлом. Богдан задает вопросы о Соне, я коротко отвечаю. Наше общение сухое, словно не общего ребенка обсуждаем, а читаем вместе протокол какого-нибудь судебного заседания.

Знаю, нужно поговорить о планах Богдана на будущее. Что будет со мной после выписки. Но у меня не хватает смелости.

Сейчас я с дочкой, Никита меня ободряет, успокаивает. Мне нельзя нервничать. И я отодвигаю разговор каждый раз. Может быть, через неделю или две.

– Как вы тут? – Никита заходит в палату. Как всегда в хорошем настроении, свеженький. Он осматривает помещение. Богдан ушел десять минут назад, Соня уснула в кроватке. Я стою у окна, подпирая плечом стену.

– Все хорошо, – рассеянно смотрю на него. Мы сблизились немного, несмотря на то, что с Богданом они друзья. Лучшие.

Никита в наши разборки со своим другом изначально не лез, выводы насчет меня делал сам. Вот и получилось, что на основании его наблюдений я отличная мама, человек хороший и достойный его дружбы тоже.

– Вижу, – он широкими шагами пересекает палату, направляясь ко мне, – Богдан только что ушел.

– Да, – слабо киваю, – как ты понял?

– На тебя после его визитов всегда смотреть страшно. Бледная и изможденная, словно из тебя дементоры* всю жизнь высосали.

– Очень смешно, – закидываю голову, мрачно усмехаясь.

– Пойдем, надо поговорить. Заодно попьем чай. Точнее ты чай, я кофе.

– Хорошо, – улыбаюсь Ольге, которая пришла присмотреть за Соней. Когда выпишемся, ее будет не хватать больше всего.

В кабинете у Никиты присаживаюсь на мягкий диванчик. В платной клинике у врача с высокой должностью шикарный кабинет. Огромный стол, вид из окна на парк, есть отдельная кухонька и комната для отдыха. Иногда Никита остается там на ночь, когда пациент важный и сложный.

– Выписка через неделю, – говорит без предисловий. На кофейном столике передо мной оказывается чашка с чаем. В нем ромашка, я по запаху ее слышу.

– Так скоро? – ничего не могу с собой поделать, голос звучит жалко.

– Вы с Соней почти полтора месяца у меня, Люба. Анализы такие, что в космос можно лететь, зацепиться не за что.

– Понятно, – тяжело сглатываю.

– Люб, – Никита прислоняется к своему столу бедрами. На меня смотрит немного сверху, скрестив руки на груди. – Я в ваши отношения не лезу. Богдан молчит. Но, черт возьми, я всю голову себе уже сломал, пытаясь разгадать ваш с сестрой ребус. Ты же нигде не засветилась ни разу, как будто тебя и не было раньше. Прости, немного покопался в сети, там пусто. Как такое может быть? Любимовы семья известная и на виду. И почему у тебя другая фамилия? Ты была замужем?

– Никита, о чем ты? – мои глаза расширяются. – Я к Любимовым никакого отношения не имею.

– Вы с Миланой сестры, так что отношение самое прямое.

– Мы не сестры, – качаю я головой, – просто похожи, так бывает.

– Так, – он склоняется ближе ко мне, всматриваясь в лицо, – не бывает. В том-то и дело. Вы не просто похожи, вы практически идентичны. Однояйцевые.

– Бред, – выпаливаю, – разница есть. Родинка вот тут, – указываю на щеку, – и если нас поставить рядом, то будет видно, мы разные.

– Самые одинаковые близнецы всегда чуть-чуть разные, – он хмыкает. – Родинки – это не генетика по большей части, они постоянно появляются у человека в течение жизни в разных местах. Также на внешность накладывает отпечаток разный образ жизни, та же отечность может слегка искажать и разнить черты лица. Пищевые привычки, физическая активность. Но! Люба, я врач! Я занимаюсь генетикой. Я вижу! Мне даже анализы не нужны, есть куча других признаков.

– Нет, – подхватываюсь на ноги, – у нас дни рождения отличаются. У меня была моя мама, у Миланы ее родители. Ты врач, но ты ошибаешься.

– То есть ты думаешь, вы не сестры, – сжав переносицу, Никита рассмеялся. – Это… это… я даже не знаю. Цирк какой-то. А что Богдан думает по этому поводу?

– Ты говорил ему о своей теории?

– Это не теория, Люба! – Никита задумчиво отпивает кофе из своей чашки.

– Говорил? – спрашиваю еще раз требовательно.

– Еще когда оперировал тебя.

– И?

– Богдан молчит. Из него вообще слова не вытянешь, если он не хочет. Упрямец, как и ты.

– Я не упрямая, я…

– Трудно с вами, – отставив чашку, Никита присаживается рядом со мной. – Так где ты пряталась все эти годы? За границей жила?

– В детдоме, – выпаливаю я, наблюдая, как Никита резко перестает улыбаться. – Когда мама умерла, меня отправили туда. Так что теперь понимаешь? Ты ошибся. Я к Любимовым никакого отношения не имею. Наша схожесть с Миланой – просто шутка природы, вот и все.

Уверенность Никиты в нашем с Миланой родстве злит. Увидел он! Да анализ ДНК сразу покажет, что это не так. У меня с этой психованной не может быть ничего общего.

До вечера, пока не приходит Саша, я на взводе. Соня мое настроение чувствует и беспокоится. Вот от кого точно не скроешь эмоции.

– Вообще у меня такая мысль тоже закрадывалась. – Подруга осторожно посматривает на меня. Она Сонечку, свою будущую крестницу, уже успела зацеловать во все сладкие пяточки и животик. Теперь носит на руках и покачивает. – Особенно, когда увидела Милану воочию. Она же приходила к нам на работу в поисках тебя. Вблизи – это не на фото, вблизи как-то иначе вы смотритесь. Что-то в вас идентичное есть, Никитос прав.

– Бред! Проблема в том, что он эту свою теорию и Богдану озвучил.

– А Богдан что?

– Не знаю, – затравленно мечусь по палате, – мы практически не разговариваем.

– А стоило бы, – Саша смотрит на меня осуждающе. – Вот, Сонечка, учись, как не надо. Ребенка вместе сделали, а поговорить, как люди, не могут.

– Я не знаю, как с ним разговаривать.

– Словами через рот, – она откашливается, – сейчас научу. Открываешь, значит губы…

– Саша, – цежу сквозь зубы с упреком.

– Вот у меня с Богданом отлично болтать получается.

– Вы виделись всего два раза и оба раза орали на весь коридор.

– Ну вот, – подруга кружит Соню, заставляя ту смеяться, – конструктивный диалог состоялся дважды. Богдан узнал, какая он сволочь и гад. И тебя чуть не угробил, и дочку. Если бы не Костя, к словам добавились бы побои.

– Господи…

– Если бы ты не мямлила перед ним, как бедная овечка, а нормально прямо в лоб говорила, все бы давно выяснилось. И о Милане, и о том, куда вы через неделю едете жить, и о ваших отношениях.

– У нас нет отношений и не будет, – отворачиваюсь от нее.

Ну как можно не понимать, не могу я! Немею, как только вижу. Язык не поворачивается, я же кругом виновата.

– Саша, я в глаза ему смотреть не могу. Я такого натворила! Соблазнила, забеременела, ребенка родила. Он из-за меня с Миланой связался, женился, думал, что ребенка потерял. Он меня ненавидит после всего. Думает, что я меркантильная потаскуха.

– Твоя мама совсем того, – Сашка корчит смешную рожицу Сонечке, та сразу начинает заливистой смеяться. – Готова взять все на себя. Вину своей не сестры злой и подлой учитывать не хочет. Как будто та меньше наворотила. А Богдан мало воротил? Чуть меня моей крестницы не лишил!

– Не говори такого ребенку об отце.

– Соня пока не понимает ничего. А вот ты, Люба, постарше будешь и понимать должна. Все мы ошибки совершаем. И что теперь? Посыпать голову пеплом и до конца жизни жить с чувством вины? Может, еще в монастырь пойти грехи свои замаливать? Окстись, если так тяжело – на бумажку выпиши и батюшке отнеси, он тебя отшепчет перед боженькой или что они там делают?

– Отмолит.

– Вот, отмолит. А ты поговори с Богданом открыто, как взрослая. Он бизнесмен, к тому же еще женатый, не забывай. У него репутация, все дела, о рождении его дочери в прессе ни слова, как и о тебе. Может, вы ему обуза, а он молчит, сказать стесняется. Тогда поживешь у нас, пока на ноги не встанешь. А он пусть своей жизнью живет, как привык. Никто его заставлять быть рядом с вами не будет. Только алименты пусть платит, которые по закону положены.

– Он Соню отобрать хотел, какие алименты? – Мой голос опускается до шепота.

– Это когда было? Он мог сто раз успеть передумать, Люб. Ребенок – не игрушка. За ним нужен уход двадцать четыре на семь. Так может, он посмотрел, как ты с Сонькой корячишься, выводы свои мужицкие сделал и готов стать, например, воскресным папой? Мужчины – они не мы, они проще и не такие чувствительные. Так что не городи в голове огороды, поговори с ним прямо.

– Думаешь? – я хватаюсь за соломинку. – Он не каждый день приходит и последние недели две все реже. На выходных вообще не появлялся. Разговоров об опеке над Соней больше не заводил. В свидетельстве о рождении мы оба записаны, обо мне как матери спорить не стал. Может, и правда, остыл? Отпустит нас с Соней?

Саша передает мне дочку, которая начала крутиться и хныкать, и утвердительно кивает.

– Так и есть, Люба. Ты с Соней для него стала большим сюрпризом. Он почувствовал себя обманутым, разозлился, на эмоциях наговорил всякого. А потом остыл, пришел в себя.

– Соню он любит, я вижу. На руки ее берет, игрушки приносит, – прижимаю малышку к груди. Дочка сразу слышит молоко и начинает копошиться в его направлении.

– А с тобой как?

– Никак, – стараюсь ответить равнодушно, – мы чужие.

– Ну вот, – Саша присела рядом со мной на кровать, – поговори с ним открыто. Хватит нервы вхолостую жечь.