Глава 36. В невесомости

Вера

Дни без него тянулись словно жвачка. Старая. Зажёванная. Без вкуса и запаха. Надоевшая до тошноты и распадавшаяся на липкие частицы.

Бесцельное существование вгоняло в тоску. Я заставляла себя подниматься по утрам и плестись на теперь так ненавистную работу. Там не было его взгляда, скользящего по спине, случайных прикосновений в коридоре, шагов. Контора стала просто местом: жужжащий улей, запах пыли, бессмысленные бумаги. Весь наш тайный театр закрылся. Занавес опущен. Сцена опустела.

Я заставляла себя есть, пить и улыбаться людям. Столь желанное счастье, обретённое совсем недавно, словно отобрали в наказание за наглость, за то, что посмела поверить — оно может быть моим.

По вечерам в квартире становилось особенно тоскливо. Тишина гудела в ушах. Не спасал ни звук телевизора, включённого для фона, ни общая музыка.

Рома не звонил. И я не знала, что думать. Он словно вычеркнул меня из своей жизни в самый драматичный момент. А я… я заболела. Не гриппом. Чем-то другим. Слабостью, апатией, постоянным холодком под ложечкой. Видимо, на фоне переживаний случилась задержка. Беременности быть не могло, мы предохранялись. Но именно в тот момент отчаянно этого хотелось. Просто до одури. На всякий случай сделанный тест вернул к здравой реальности.

Я звонила ему сама — вызовы сбрасывали. Я писала — в ответ приходили короткие рубленые фразы: «Да. Нет. Жив. Некогда». Они не объясняли ничего, но обжигали сухостью. Это хуже молчания — разговор с бездушным автоматом.

К концу первой недели я решила, что негордая. Села ночью, больше не в силах терпеть пренебрежение, и написала признание. Вернее, меня вытошнило буквами в длинное, сбивчивое предложение. Я вылила туда всю боль, горечь, непонимание и страх. А затем спросила напрямую: «Это конец? Я тебе мешаю?».

Сообщение было прочитано мгновенно. А потом тишина. Я сидела, уткнувшись в экран, и чувствовала, как с каждой минутой во мне умирает частичка. Спустя два часа пиликнуло входящее.

Всего одна строчка:

«Просто дождись. Всё будет. Верь!»

И вот на этих нескольких словах я продержалась ещё неделю. Твердила их себе, как мантру. Просыпалась с ними. Засыпала, зажав телефон в руке. Они стали моим спасательным кругом в океане неопределённости. «Всё будет!» Но что? И когда?

Это у них семейное? То верить в Веру, то Вера — верь!

А потом накатывали отливы. Я не справлялась. Меня снова накрывало старой детской униженностью. Я словно оказывалась на улице, где у каждого двора цвели шикарные кусты с гортензиями. Где Рома, смеясь, толкнул меня в спину, очерчивая границу. И в эти минуты вся наша история начинала казаться одной большой, изощрённой издёвкой. Долгой местью за мою назойливость. Может, он всё это подстроил? Но как?

Может, его нежность, его записи — это пазл какой-то чудовищной игры?

«У тебя паранойя, Вера, — твердила моя здоровая часть. — Вспомни дневник. Он мог лгать тебе. Он мог лгать всем. Но он не мог врать самому себе».

В этом и была моя единственная опора и ловушка одновременно. Потому что я ни черта не понимала. Вера в его слова не грела. Она лишь заставляла терпеть эту ледяную пустоту день за днём, надеясь на какое-то туманное «после».

Я казалась себе дырявым кувшином, из которого по капле просачивалась жизнь. И я пыталась заполнить эту пустоту внутри себя его частицами.

Стоит ли говорить, что дома я ходила в его вещах? Заваривала чай, который любил Рома. Присвоила его кружку. Оккупировала место на кухне. Я пыталась занять его пространство, чтобы хоть как-то почувствовать ускользающую нить связи. Листала чаты с такими же больными, как и я сама. Искала рецепт от своего безумия.

«Время лечит», — писал очередной гуру отношений.

«Сколько времени?» — спрашивала ответ в экран.

«Восемь с половиной лет было недостаточно?»

Я выглядела жалко. Это было отчаяние. Но это помогало не сойти с ума.

И на работе тоже стала призраком. Снова — идеальным бухгалтерским сотрудником. Даже Ира, обычно такая проницательная, не лезла с расспросами. Да и к тому же — мы откровенно нахамили друг другу на днях.

— Странно это всё, Ир. Не задумывалась об этом раньше, пока вчера не встретила Аню. Она мне рукой машет, а мне сбежать хочется. Будто я украла…

— Ты загоняешься, подруга. Ну подумаешь — трахнула её племянника. Что такого? Все взрослые люди. Это же добровольно было? Без принуждения? Без пыток? И к тому же раньше тебя этот вопрос не волновал.

— Раньше факта не было. Чувство вины не накрывало.

— Совестливая ты моя. Расслабься.

— Думаешь, загоняюсь?

— Однозначно. Вы даже не родня. Да и к тому же… Хотя ладно.

Махнув рукой, Ира отвернулась.

— Ну уж нет. Договаривай.

Вздохнув, она с неохотой продолжила.

— Надолго ли у вас? Зная послужной список твоего возлюбленного, я бы не надеялась. Он же как кот мартовский пол города перетоптал.

— Мы этого не знаем.

— Вот именно, дорогая, а сколько мы ещё не знаем. Да и сейчас, чем он себя утешает? А ты сидишь здесь потерянная словно тень.

Волна раздражения захлестнула и вылилась через рот ядом.

— Кто бы говорил. Твой так вообще женат.

Ира, побледнев, поднялась.

— Запрещённый приём, — бросила на выходе, даже не обернувшись.

— Зато рабочий, — мысленно добила подругу. Тоже мне — моральный камертон.

За четыре дня до наступления Нового года, когда я уже почти смирилась с тем, что моя жизнь стала чёрно-белой, как пятая точка зебры, раздался звонок.

На экране горело его имя.

Сердце, привыкшее к вялому унылому ритму, рвануло в груди так, что потемнело в глазах. Я сделала глубокий судорожный вздох и нажала на зелёный значок.

— Привет, милая. Не спишь?

Его голос, с так любимой мной хрипотцой. Он звучал буднично и спокойно, будто не пропадал на две недели, не разрывал на части молчанием. Мне дико захотелось закричать. Швырнуть телефон в стену. Разреветься. Но я молчала, стиснув зубы.

— Вер, ты там?

— Я здесь, — выдавила со спокойной интонацией.

— Слушай… Мне придётся задержаться на неопределённый срок. Завтра к тебе приедет мой друг. Кое-что передаст.

В трубке повисло молчание. Он ждал реакции. А я стояла у окна, глядя на своё бледное отражение в тёмном стекле. Его слова — не извинения, ни объяснения, а просто констатация факта — медленно замораживали всё, что во мне ещё оставалось живого.

Кое-что передаст.

Не — я скучаю.

Не — прости, что пропал.

Не — скоро вернусь.

Не — я не звонил, потому что…

Нет. Сухое — кое-что...

— Хорошо, буду ждать — просто сказала и положила трубку первой.

Роман

28 декабря…

Я заставил себя не думать о ней. Не хотел даже мыслено произносить её имя. Она делает меня слабым. Мягкотелым. Она заставляет оглядываться назад и желать счастья для себя. А счастливый человек мстить не может. Сейчас другая миссия. Я должен её исполнить. Я поклялся. Мать совсем слаба. Отец — один большой вопрос. Весь быт, уход за родителями лёг на мои плечи. Я не выходил на связь. Вера перестала звонить. Оно и к лучшему. Моё меня дождётся.

Вчера пришло очередное сообщение: «Просто скажи, что с тобой всё хорошо. Переживаю».

Что писать? Лицемерить? Врать? У меня не всё хорошо. У меня в жизни аларм. И вроде одна сторона наладилась, зато фундамент рухнул. А что делать, когда у тебя на руках два недееспособных взрослых? Кручусь.