Глава 35. Эгоистка

Эта ночь могла стать одной из счастливых.

Но всё пошло под откос за несколько часов.

Вся их уютная размеренность, нежность и планы растаяли как снег под мартовским солнцем.

Вера стояла в коридоре, закутавшись в одеяло. Костяшки её пальцев, вцепившихся в ткань, побелели от напряжения. Тело била мелкая неконтролируемая дрожь. Слёзы лились ручьём, будто где-то внутри прорвало плотину, сдерживающую весь старый детский ужас. Глаза, расширившиеся от испуга, говорили громче любых слов.

Ночной звонок. Истеричный голос соседки: «реанимация, кома, сердечный приступ». Всё это наложилось на давнее, так и незажившее горе. Она как будто снова стала девочкой, потерявшей отца — опору. Но теперь с полным, взрослым осознанием всей глубины чужой боли.

Рома метался по квартире, сгребая вещи в дорожную сумку — яростный ураган, ослеплённый гневом. Вера не решалась подойти. Любое слово или попытка утешить казались ей издёвкой. Как бы эгоистично это не прозвучало, но Вере сейчас само́й требовалась поддержка. Каждый из них варился в своём котле боли.

Рома тряхнул её за плечи, так что всхлип невольно вырвался из груди. Пальцы разжались, и одеяло мягко легло к ногам, словно королевская мантия. Его жёсткое: «Хватит реветь!» — отрезвило лучше пощёчины. И Вера вдруг осознала, что стоит посреди коридора голая. Это ничуть не смущало. Сейчас было не до сантиментов.

Рома швырнул футболку и легинсы. Она послушно натянула их и всё-таки сделала шаг к нему навстречу. Парень сидел на диване, сгорбившись, вцепившись пальцами в волосы. Он не плакал. Нет. Правая нога отбивала чечётку. Он ждал новостей. Искал варианты.

— Больше не писали? Как они? — Вера попыталась нащупать обстановку.

Рома поднял глаза. Но смотрел будто сквозь. Во взгляде бушевала целая вселенная из боли, немой ярости и гнева.

— Я найду этих тварей. — Его голос стал низким и хриплым. — Я сделаю с ними тоже. Они до конца своей никчёмной жизни будут ссаться под себя.

— Ром… — собственный голос прозвучал фальшиво и чуждо.

Вера не знала, чем помочь. Сочувствие рвалось наружу, ей хотелось прижать любимого к груди и вместе выплакать чёрный ком боли, что рвал душу на ленты. Девушка молча коснулась плеча. Рома отшатнулся, словно от чумной, и стал снова мерить шагами квартиру. Потом закурил на кухне, нарушив собственное же правило. Она не стала его осуждать, останавливать. Она всё понимала. Она вообще последнее время стала очень понятливой и принимающей.

Нужно было хоть что-то сделать, помочь, что-то сказать. Подобрать правильные слова оказалось непросто. На языке вертелись те самые слова-пустышки, что сыпались на неё и на мать во время похорон отца. «Всё будет хорошо». «Держитесь». «Всё наладится». Враньё. Вся эта дешёвая, благообразная ложь, которую говорят люди, потому что так положено. А после того как вас закопают, те же сочувствующие забудут через час, зачем они здесь собрались и будут весело травить анекдоты за столом под очередную рюмочку беленькой. Вера так ненавидела эти фразы, но других не знала.

Вера присела на краешек дивана и задумалась. Перед глазами встал образ: сгорбленная мать в чёрном платке и брат, молча утирающий скупые слёзы. Жизнь брала своё, неумолимо. Порой грубо и жестоко, а люди лишь разводили руками. Она прекрасно помнила похороны отца. Вокруг толпы людей. Их было слишком много. Кого-то она знала, некоторых видела впервые. Они заполонили собой всё пространство небольшого кафе, ходили, говорили, толкались плечами. Вера ждала, что они будут плакать, разделят с ней горе. Смотрела на лица и искала слёзы. Отец был самым лучшим, и он точно не заслужил умереть. Половина из пришедших не стоили даже его ногтя. Так почему они живут, а он нет? Мир должен был остановиться, а он продолжал вертеться. Вера взывала к справедливости которой не было. Отказывалась понимать происходящее. Для неё жизнь встала. А они смеялись. Разгорячённые водкой, ржали, забыв, для чего собрались. Вера будто оглохла на несколько минут, резко поднялась, чтобы закричать: «Убирайтесь, лицемеры», но мать больно дёрнула за руку.

Сейчас Вера сама стояла на их месте — с пустотой внутри и казёнными утешениями на языке. Стала частью этого ритуала притворства, и это вызывало тошноту. Она не верила в то, что собиралась сказать. Слишком не утешительны были прогнозы. Но промолчать не могла.

— Они… они выкарабкаются, вот увидишь, — выдохнула, заставляя себя говорить. — Твой отец сильный. А мама — ей сейчас нужна поддержка.

Слова не складывались в стройные ряды. Приходилось постоянно слизывать с губ слезы.

Ну почему он не видит, что ей тоже плохо? Почему не обнимет?

Они затихли. Что ещё можно сказать, когда криминальная сводка из новостей становится частью твоей жизни.

«Пенсионеры стали жертвами разбойного нападения… — пестрили новостные паблики их маленького посёлка».

— Ну что там? — Голос Ромы доносился из кухни. Он разговаривал со знакомым бомбилой. — Говори прямо, поедешь или нет? Официалы не ездят, я знаю. Если бы переправа работала, я бы не звонил… Да, узнавал. Легковые гоняют. Ну майны и что? В объезд. Как все... Там накатано уже. Короче… — Ромка затих. Его ноздри беспомощно раздувались. Он оторвал телефон от уха, грудь ходила ходуном. — Последний раз спрашиваю. Едем? Во сколько? Хорошо. Жду.

Дорога на «большую землю» из их маленького северного городка была сама по себе испытанием. Летом — паром. Зимой — либо самолёт, либо ледовая переправа. И та, если погода позволит, и река встанет. Начало зимы в этом году выдалось морозным, и переправа установилась быстро. Официально пока не была открыта, но отчаянные водители её уже «протоптали». Каждый год под лёд уходило по несколько машин. Но сейчас это была единственная ниточка. На том берегу — железнодорожная станция, билеты и долгая дорога домой. Времени на раздумья не было.

Роман уехал через час. Прощание уместилось в два коротких слова: «Я позвоню». Он застыл на пороге, не обернулся, не посмотрел. Хлопок двери прозвучал словно выстрел в сонной прихожей.

Вера застыла у окна, провожая взглядом две красные точки, растаявшие в ночи. Душа кричала: «А как же я?»

А потом накатил стыд — острый, обжигающий. И от этого ненависть к самой себе вспыхнула с новой силой. Она прекрасно понимала: сейчас все мысли должны быть о его отце, о серых больничных стенах, о борьбе за жизнь. О его матери, чьё лицо отпечаталось в памяти. Но сквозь навязчивый гул в висках и тугой ком в горле, с каждым ударом сердца пробивалось одно-единственное, эгоистичное и живучее: «Я осталась одна… Не будет ничего. Не будет ёлки и подарков. Не будет совместного праздника. Не исполнится мечта». Их праздник — первый, распланированный до мельчайших деталей — рассыпался ледяной пылью от одного-единственного телефонного звонка. Вера знала, что ей нет оправдания, даже как влюблённой женщине. Зато она была честна с собой. Она не заталкивала свои эгоистичные мысли вглубь, боясь подумать о них. Наоборот. Она проживала их. Больно. Да. Но зато честно. Она была такая, какая есть.

Уснуть не получилось. Встретила рассвет, сидя на их диване с поджатыми коленями. Начинался новый день. И в нём не было Его. Только тишина в квартире и звонки, на которые Роман не отвечал. Голова раскалывалась от боли и неизвестности. На работу пришла раньше всех. Невыносимо было сидеть в пустой квартире, где давили стены.

Это был тяжёлый день. Предстояло объясниться с начальством и рассказать всё Ане.

Вера не знала, что делать. Не знала, как жить дальше. Просто ждала. Потому что больше ничего не оставалось.