Глава 21

Новая квартира встретила меня тишиной. Такой густой, что звон в ушах казался оглушительным. Я стояла посреди гостиной, обхватив себя руками, и пыталась привыкнуть к этому пространству, которое отныне должно было стать моим домом.

Квартира оказалась именно такой, как я представляла, когда Клим сказал «на набережной». Высокий потолок, панорамные окна, из которых открывался вид на вечернюю реку — тёмную, маслянистую, отражающую огни моста. Стены выкрашены в светлые тона, мебель новая, пахнущая деревом и обивкой. На кухне сверкала техника, в спальне — огромная кровать, застеленная свежим бельём. Всё идеально. Всё чужое.

Я прошла по комнатам, трогая стены, подоконники, ручки шкафов. Мои вещи водитель привёз ещё днём — сумки стояли в прихожей, ждали, когда я разберу их. Но руки не поднимались. Казалось, стоит мне разложить футболки в шкаф, поставить кружку на кухонный стол, и это станет окончательным. Я признаю, что теперь это моя жизнь.

Часы на стене показывали половину седьмого. Клим сказал, что приедет в восемь. Первый танец.

Я вспомнила, как дрожали его пальцы, когда он передавал мне договор. Как смотрел на мою подпись чуть дольше, чем нужно. Как сказал: «Теперь это официально». И в его голосе было что-то, что я не могла расшифровать.

— Соберись, — сказала я себе в пустоту. — Ты сама на это пошла.

Я разобрала вещи. Быстро, механически, не глядя. Футболки в шкаф, джинсы на полку, косметичку в ванную. А потом открыла ту самую сумку, которую водитель привёз отдельно — с вещами из клуба. На самом верху лежало оно. То самое платье, в котором он увидел меня в первый раз. Мятное, почти прозрачное, с тонким кружевом. То, которое я примеряла тогда, в примерочной, когда его взгляд в зеркале остановил моё сердце.

Я взяла его в руки, чувствуя, как ткань скользит между пальцами — лёгкая, прохладная, почти невесомая. Лёгкое, как облако, дразнящее, как обещание. Кружево щекотало кожу, напоминая о том дне, о его взгляде, о том, как он смотрел на меня тогда. Почему-то захотелось надеть именно его. Не то, что было в договоре. Не то, что он ждал. А то, что напомнит ему о той первой встрече. Пусть помнит. Пусть видит.

Я надела платье, поправила бретельки, провела рукой по кружеву. В зеркале отражалась девушка, которую он видел тогда — испуганную, но с вызовом в глазах. Теперь вызов стал другим. Я хотела, чтобы он знал: я помню. И не боюсь. Я провела ладонями по бёдрам, поправила ткань, и сердце забилось чаще — от anticipation, от страха, от того, что я делала.

— Ты справишься, — прошептала я.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь.

Я подошла, перевела дыхание, одёрнула платье. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя успокоиться. Открыла.

Клим стоял на пороге в тёмных брюках и белой рубашке, расстёгнутой у ворота. Волосы чуть влажные, как в то утро. В руках — бутылка вина. Он поднял глаза, и я увидела, как его взгляд скользнул по платью. Как замер на кружеве, на бретельках, на том месте, где ткань почти ничего не скрывала. В его глазах мелькнуло узнавание. А потом что-то ещё — то самое, что я видела в зеркале тогда, в примерочной.

Внутри всё сжалось, и по телу пробежала горячая волна. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучало ровно, хотя в горле пересохло.

— Привет, — ответил он, и голос его прозвучал чуть хриплее обычного.

Он шагнул внутрь, и запах его одеколона заполнил прихожую — свежий, терпкий, с нотками табака и чего-то ещё, древесного, глубокого. Я закрыла дверь и вдруг поняла, что не знаю, куда себя деть, что сказать, как себя вести. Всё, что было в его квартире, казалось естественным. Здесь же, в моём пространстве, он выглядел чужим. И пугающим.

И слишком близким.

— Как устроилась? — спросил он, проходя в гостиную. Но я заметила, как его взгляд снова вернулся к платью, скользнул по спине, по талии, задержался на изгибе бёдер.

— Хорошо, — я пошла следом, чувствуя, как его глаза жгут кожу. — Всё очень... красиво.

Он огляделся, и я снова поймала себя на мысли, что это его вкус, его деньги. Всё здесь было выбрано им. Даже я.

— Вино, — он протянул бутылку, и наши пальцы почти коснулись.

— Приятного, — зачем-то ляпнула я и тут же почувствовала, как краска заливает щёки. Приятного? К чему? К вину? К вечеру? К тому, что должно случиться?

Я резко развернулась, чтобы он не увидел, как я покраснела, и направилась на кухню. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, ждущий.

Клим усмехнулся.

— Аппетитного, — тихо сказал он мне в спину, и в голосе его было столько скрытого смысла, что я споткнулась на ровном месте, едва не выронив бутылку.

Я поставила её на столешницу и замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он подошёл ближе — я слышала его шаги, чувствовала тепло его тела, разливающееся по спине. Он остановился в полушаге, не касаясь, но от этого становилось только хуже. Воздух между нами загустел, стал вязким, как мёд.

— Это платье, — сказал он тихо, и я услышала, как он сглотнул. — Ты специально его надела?

Я медленно повернулась. Он стоял так близко, что я видела, как поднимается его грудь, как напряжены мышцы на шее, как расширены зрачки. В глазах — тот самый голод, который я запомнила навсегда. Тот, что я видела в зеркале примерочной.

— Может быть, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло, почти шёпотом. — А ты помнишь?

— Я всё помню, — сказал он. — Каждую секунду.

Он поднял руку и коснулся края кружева на моём плече. Пальцы были горячими, почти обжигающими. Я замерла, чувствуя, как под этим прикосновением плавится кожа, как по позвоночнику бежит ток.

— Ты хотела подразнить меня? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только желание, с трудом сдерживаемое, пульсирующее в каждом слоге.

— А получилось? — выдохнула я, не отводя взгляда.

Вместо ответа он провёл пальцем по краю кружева, по ключице, вниз, к ложбинке. Я вздрогнула, задержала дыхание, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле.

— Что скажешь? — спросила я, стараясь не показывать, как сильно дрожат колени.

— Скажу, что это была плохая идея, — его голос стал глубже, тяжелее, в нём появилась хрипотца, от которой по спине побежали мурашки. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я забыл про договор.

Он убрал руку и отошёл к окну. Я осталась стоять, чувствуя, как воздух, которым он дышал, холодит кожу, как пустота между нами становится невыносимой.

— Музыка? — спросила я, чтобы разрядить тишину.

— Да, — ответил он, не оборачиваясь.

Я подошла к колонке и включила плейлист, который всегда помогал мне расслабиться. Сейчас это было необходимо как никогда. Тяжёлые, чувственные звуки заполнили комнату, обволакивая пространство, делая его плотным, почти осязаемым. Я закрыла глаза на секунду, представив, что нахожусь одна в своей комнате в доме родителей, где никто не видит, где можно быть собой. В моём воображении лучи солнца проникали сквозь занавески, лаская кожу теплом, безмятежным и далёким. Но когда я открыла глаза, солнца не было — только вечерний полумрак, только он, стоящий у окна, и эта тишина, наполненная ожиданием.

Клим не двигался. Он стоял, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел. В его взгляде не было торопливости, только напряжённое, почти хищное внимание. Свет от уличных фонарей падал на его лицо, высвечивая резкие скулы, впалые щёки, жёсткую линию подбородка. Тени ложились на его плечи, на руки, сжатые в кулаки. Я чувствовала его кожей, каждой клеточкой, и это знание придавало сил.

Я сделала первый шаг. Медленный, плавный, от бедра. Руки поднялись, скользнули по шее, по плечам, спустились ниже, к талии. Кружево платья мягко касалось кожи, напоминая о той первой встрече в примерочной, о его взгляде в зеркале, который изменил всё. Сегодня я хотела, чтобы он снова увидел меня такой — но теперь уже по моей воле.

Музыка текла в такт движениям. Я обводила руками контуры своего тела, не спеша, словно знакомилась с ним заново. Пальцы скользили по ключицам, по ложбинке, по рёбрам, очерчивая каждый изгиб. Я чувствовала, как под этим взглядом оживает кожа, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь.

Клим не сводил с меня глаз. Я видела, как его пальцы сжались на подоконнике, как напряглись скулы, как вздымается его грудь в такт музыке. Но он не двигался, позволяя мне вести эту игру. Свет от окна падал на него сбоку, и его тень скользила по стене, повторяя каждое моё движение, будто мы танцевали вместе.

Я отступила в центр комнаты, закружилась. Волосы взметнулись, платье взлетело, открывая ноги, и я поймала его взгляд — тёмный, жадный, но сдерживаемый. Улыбнулась краем губ и сделала шаг к нему, потом ещё один, сокращая расстояние до опасного предела.

Я остановилась в шаге от него. Подняла руку и медленно, почти касаясь, провела пальцами по его плечу, по руке, по сжатому кулаку. Он не шелохнулся, но я чувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело он дышит, как под кожей бьётся пульс.

Развернулась и отошла, оставляя позади тепло его тела.

Танец продолжался. Я двигалась по комнате, как по сцене, где зритель был один, но его внимание заменяло целый зал. Каждое движение — наклон головы, взмах руки, изгиб спины — я дарила ему, и он принимал это, не отводя взгляда. Тени от уличных фонарей скользили по стенам, по полу, по моему телу, создавая причудливый узор. Я чувствовала себя героиней древнего танца — завораживающей, недоступной, желанной.

Я подошла к стене, оперлась ладонью, прогнулась, чувствуя, как платье натягивается на груди. Замерла на секунду, ощущая его взгляд на своей спине, на изгибе бёдер, на том, как свет падает на открытые плечи. Потом резко выпрямилась, сделала круг, снова приблизилась к нему. На этот раз я встала почти вплотную, так близко, что чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как его сердце колотится где-то рядом с моим.

— Ты играешь с огнём, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— А ты боишься обжечься? — спросила я, глядя ему в глаза.

Вместо ответа он резким движением направился к выходу.

Я смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённая линия спины, пальцы, сжатые в кулаки. Он шёл так, будто хотел пройти сквозь стены, не оглядываясь, не замедляясь. Дверь была в трёх шагах, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, болезненным ударом.

В этот момент я вспомнила: это официально. Это договор. Я здесь не для того, чтобы ждать от него нежности или объяснений. И поэтому я не позволила себе обижаться на то, что он проехался по моему самолюбию, не обернувшись, не сказав ни слова. Я не покажу ему, что внутри всё переворачивается от пустоты, которую он оставляет за собой.

— Клим, — окликнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно встретиться с друзьями и выйти на работу. Пока меня прикрывает Настя, но долго это продолжаться не может.

Он замер. Рука уже лежала на дверной ручке, но он не нажал. Секунда, другая — он медленно развернулся, и я увидела его лицо. Глаза сузились, скулы заострились, на лбу залегла глубокая складка. Он явно переваривал услышанное, и я видела, как внутри него закипает раздражение.

Возможно, он думал, что я должна сейчас стоять растерянная, обиженная, что он развернулся и оставил меня после танца. Что я буду ждать его звонка, его возвращения, его милости. Но не на ту напала. Я не покажу ему истинного положения дел. Я подняла подбородок, выдержала его взгляд и не отвела глаз.

— Ты забыла о договоре? — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько стали, что воздух, казалось, загустел. Тени в комнате сгустились, звуки города за окном стали глуше, будто и они боялись нарушить эту тишину. — Тебе напомнить?

Он сделал шаг в мою сторону, и я почувствовала, как комната стала меньше. Как стены сдвинулись, как свет померк. Он был опасен в этом состоянии — сдерживаемый, готовый взорваться. Но я не отступила.

— Не забыла, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Но прошу обратить внимание, что в условиях договора написано только про обучение. Мои встречи и работа там не указаны.

Я видела, как Клим начал закипать. Желваки заходили на скулах, пальцы сжались в кулаки, и он сделал ещё шаг ко мне — такой, что я почувствовала жар его тела, даже не касаясь. В воздухе запахло озоном, будто перед грозой.

— Ты что, решила, что я отпущу тебя болтаться по городу одну? — процедил он сквозь зубы. — После того, что случилось в клубе? После того, как твой бывший угрожает тебе?

Он говорил тихо, но каждое слово било как хлыст. Я видела, как он сдерживается, как борется с собой, чтобы не сорваться. И это знание почему-то придало мне сил.

— Я не собираюсь «болтаться по городу», — сказала я, чётко выговаривая слова. — Я собираюсь встретиться с подругой, с которой не виделась несколько дней. И выйти на работу, где меня ждут дети. Это моя жизнь, Клим. Даже по договору.

— Твоя жизнь теперь — это я, — вырвалось у него, и в этих словах было столько собственнического, что я замерла на секунду.

Он тоже замер, будто сам удивился тому, что сказал. Между нами повисла тишина — густая, напряжённая, наполненная чем-то, что оба не могли назвать. Слышно было только наше дыхание и глухой стук сердец.

— Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Моя жизнь — это я. А договор — это работа. Я буду танцевать для тебя, я буду соблюдать условия, которые подписала. Но я не собираюсь отказываться от своей жизни.

Он смотрел на меня долго, очень долго. В глазах боролись злость и что-то ещё — что-то, что я не могла прочитать. Потом он шагнул назад, провёл рукой по лицу, и напряжение в его плечах чуть спало. Свет в комнате будто стал ярче, воздух — легче.

— Водитель будет отвозить тебя и забирать, — сказал он жёстко. — И ты не выходишь из квартиры без моего ведома. Это не обсуждается.

— Я не могу приехать на работу с водителем, — возразила я. — Настя... она не знает. Никто не должен знать.

— Тогда ты не едешь.

— Клим!

— Я сказал — не едешь, — его голос не терпел возражений. — Твоя безопасность для меня важнее, чем чьи-то вопросы.

— А моя жизнь? — вырвалось у меня. — Ты подумал, что я чувствую, когда сижу здесь одна, в чужой квартире, и жду, когда ты соизволишь приехать? Я не вещь, Клим. Я человек.

Он замер. Смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, что-то ещё.

— Ты права, — сказал он тихо. — Ты человек. И ты... не вещь.

Он отвернулся к окну, и я смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы сжимают подоконник, как свет от уличных фонарей падает на его лицо, делая его тени глубже, а черты — острее.

— Водитель будет ждать в машине за углом, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты позвонишь, когда будешь готова, он подъедет. Никто не узнает.

— А если меня кто-то увидит? — спросила я. — Если Тим...

— Если ты увидишь Тима или кого-то, кто тебе угрожает, ты звонишь мне. Сразу. И ждёшь, пока я приеду.

Он повернулся, и в его глазах я не увидела злости. Только усталость и что-то, что я не могла назвать.

— Это не обсуждается, — сказал он, но в его голосе не было прежней жёсткости.

— Хорошо, — кивнула я. — Я согласна.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Я заеду завтра в это же время, — сказал он. — Будь готова.

— Я всегда готова, — ответила я.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Я осталась одна. Смотрела на дверь, на пустую прихожую, на бокал с недопитым вином. Внутри всё дрожало, но я не позволила себе расплакаться. Я выпрямила спину, подошла к окну и посмотрела вниз.

Через несколько минут из подъезда вышел Клим. Он сел в машину, и я смотрела, как она отъезжает, пока огни не скрылись за поворотом.

Потом я отошла от окна, села на диван и обхватила колени руками. В квартире было тихо. Слишком тихо. Пахло его одеколоном, его кожей, его присутствием. Я вдохнула этот запах, зная, что к утру он выветрится, исчезнет, как и он сам.

Я закрыла глаза и заставила себя думать о завтрашнем дне. О встрече с Зойкой. О работе, где меня ждут дети. О том, что я не позволю ему сломать меня. Даже если он будет стоять рядом и смотреть на меня так, что внутри всё замирает.

Я справлюсь. Я всегда справлялась.

А завтра будет новый танец. И новая битва. За мою жизнь. За мою свободу. За то, чтобы оставаться собой.

Я уже почти провалилась в сон, когда телефон на тумбочке коротко дрогнул. Одно уведомление. Я не хотела смотреть, но пальцы сами потянулись.

Незнакомый номер. Короткое сообщение.

«Ася, я знаю, что ты переехала. Ты не спрячешься. Мы ещё не закончили. Я тебя найду»

Сердце пропустило удар. Я вскочила, прижала телефон к груди, будто он мог взорваться. Вгляделась в темноту за окном. Внизу, у подъезда, горели редкие фонари. Вроде никого. Вроде.

Я набрала ответ: «Кто это?»

Отправила. Тишина. Только зелёная галочка, сменившаяся двумя — прочитано.

Я ждала. Секунду, другую, минуту. Ответа не было.

Я перечитала сообщение снова. «Мы ещё не закончили». Это мог быть только он. Тим. Я думала, после той сцены у общаги он отступит. Думала, что он понял.

Я ошиблась.

Дрожащими пальцами я заблокировала номер, отключила звук, перевернула телефон экраном вниз. Села на кровати, обхватив колени, и долго смотрела в окно, вглядываясь в тени между фонарями.

Клим сказал, что если я увижу Тима, я должна звонить. Но сообщение — это ещё не встреча. Я не буду звонить. Я справлюсь сама.

Я легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Но сон не шёл.

Завтра будет новый день. Я встречусь с Зойкой. Выйду на работу. Сделаю вид, что ничего не случилось.

А потом приедет Клим. И снова будет танец.

Но в темноте, за тонкими стенами новой квартиры, я чувствовала, что тишина вокруг стала другой — тягучей, настороженной. Будто кто-то ждал...