Глава 1

Тейя закрыла глаза.

Шаттл «Хетчет» дрожал, словно старый механизм, запущенный на последнем заряде. Где-то в глубине конструкции с глухим стуком работали двигатели, а металл отзывался низким вибрационным гулом.

Тейя глубоко вдохнула и выдохнула, чувствуя чуть маслянистый запах. Они уже пролетели полпути и назад дороги не было.

Академия Люмен. Новый мир. Новый шанс. Но почему же сердце не бьется от радости, а наоборот, будто замирает? Время от времени сжимается, пропуская стуки, а пальцы сильнее стискивают подлокотники, чувствуя мелкую дрожь корабля.

Тейя оглянула изношенный интерьер Хетчета. Всё здесь дышало ветхостью. Потёртые кресла, когда-то предназначенные для долгих перелётов, теперь скрипели и с трудом держали форму. Узкий проход между рядами, панель с облезшей краской, а в углу под потолком темнел ржавый след.

«Это не важно», словно мантру повторяла Тейя, отгоняя привычную тревогу и страх. Так с ней было всегда. Все новое, неожиданное, за пределами возможностей пугало и заставляло в тревоге оглядываться. Может это известная привычка всех, кто с Третьего круга? Никто из них не привык к подаркам судьбы, заранее ожидая подвоха, обмана, мины, завёрнутой в красивую обёртку.

«Главное, я лечу в Люмен», повторила про себя Тейя. Главное, что всё это правда. Ещё немного, и она окажется там, где корабли не разваливаются в воздухе, а воздух не пахнет техническим маслом и старым пластиком. Там Тейя Кин наконец-то перестанет быть из числа крайних.

Весь шаттл молчал. Один погрузился в криосон, другой залип в игры, а третий спрятался в инфокабинке, отключаясь от реальности.

Тейя подняла голову и глянула на Маю. Та лениво листала голограмму, закинув ноги на соседнее кресло, и с легким пренебрежением поглядывала на закрытую инфокабинку.

— Я после него туда ни ногой, — скривилась Мая, на что Тейя хмыкнула.

— Может, он там древние писания изучает.

— Ага. Или измеряет в симуляции децибел крика пышногрудой брюнетки.

— Пышногрудая брюнетка, говоришь? — Тейя прищурилась, оглядывая иссиня-чёрные кудри Маи и плавные изгибы под серой одеждой.

— Не ревнуй, — ухмыльнулась та и, не глядя, запустила пустую обёртку от батончика. — Может, он там наяривает на красивую худющую блондинку.

— Спасибо, Мая, ты просто мастер комплиментов, — улыбнулась Тейя, приглаживая выбившуюся прядь.

Красивая? Не-е-ет, так Тейя о себе точно не думала. Вот мама, да, она красивая. В голове всплыл образ, будто чуть затёртый сквозь мегаметры. Глаза у матери были серо-стальные, а черты лица яркие, будто вырезанные тонкой иглой по белому камню. Тейя непроизвольно коснулась тяжёлого подбородка и скул, которые она прятала за выбивающимися завитками. Волосы у матери были густые и длинные, тогда как у Тейи они пыльно-серого цвета и слишком тонкие, чтобы ложиться гладко. Да и фигура ничем не выделялась, словно код ДНК запутался, не зная, где придать изгибов.

Вот у Маи всё на месте, всё, как надо.

— Ты чего зависла? Тоже гложет вопрос, брюнетка или блондинка?

— Угу, — усмехнулась Тейя, пытаясь скрыть свои мысли.

— Не смотри на меня так, — ухмыльнулась Мая. — Ты красивая, просто по-другому. Умная такая, задумчивая. Прямо как учёная, со своими учёными мыслями.

— О, как завернула.

— Правда, правда. Думаешь, всем нравятся пышные формы? Ан-нет. Есть любители вот такой тихой, не кричащей красоты. Думаешь, мне все парни вслед свистят?

— Еще скажи, не свистят, — вскинула брови Тейя и Мая закатила глаза.

— Ладно, ладно, свистят. Только тебе вот как-то не свистится. Ну неловко, будто старшей сестре.

— Придётся искать извращенца, — хихикнула Тейя, затем кивнула на инфокабинку, где вторые сутки зависал один из рекрутов. — Я сомневаюсь, что нам вообще дали такой доступ.

— А если доступ есть? Пойдёшь? — Мая поиграла бровями.

— Отстань, — отмахнулась Тейя, но покраснела, чем только вызвала новый приступ смеха.

— Какие мы застенчивые. И это в двадцать пять лет, дамы и господа!

Минуты общения с Маей, с которой они сошлись с первого дня полета, были единственными, когда на душе Тейи становилось легко и просторно. Как будто их и правда несли не в неизвестность, а в какой-нибудь отпускной тур. Но стоило отвернуться и взгляд ускользал в пустоту за иллюминатором, а тоска накрывала новой волной. Глухой, неотступный груз в груди появился ещё с того момента, как Тейя сказала родителям, что улетает в Академию Люмен.

— И на фига они тут? — Мая постучала костяшками пальцев в иллюминатор. — Все равно одна темень. Лучше б заставку поставили, зеленые луга, голубое небо, или что там еще есть на Земле.

— Мы б тут за пять дней полета свихнулись в закупоренном салоне, — заметила Тейя и глянула наружу.

Космос давил. Не огромностью, не темнотой, не абсолютной пустотой за иллюминатором, а тем, что в нём было слишком много всего. Россыпь звёзд не добавляла лёгкости, а наоборот, усугубляла бездонность. В этом скоплении чужих миров дом терялся, становясь ничем. Где-то там, на самом краю Третьего круга, блуждает маленький, заброшенный Глизе 581d. Там осталась семья Тейи — отец, мать, двое братьев. И бесполезно блуждать взглядом по бескрайности, шаттл уже прошел контрольный пост на Второй круг. Значит, путь назад закрыт, и Глизе уже не найти.

Но ведь Тейя сама этого хотела. Улететь, попробовать, хоть что-то новое, попытаться жить другой жизнью. Дышать не тяжелым воздухом, пропитанным смесью азота, технического озона и рудной пыли. Мечтать не о добыче радионита или о короткой поездке на соседнюю орбиту. А осмелиться хотя бы заглянуть за Третий круг, и попробовать жить не так, как родители.

Тейя подавала документы в Академию столько раз, что уже не ждала ответа. Это стало привычкой, ритуалом, которым она закрывала каждое разочарование. И когда в последний год пришло письмо-приглашение, Тейя перечитывала его трижды, не веря глазам. Мир вспыхнул, замер, взорвался внутри радостью, такой редкой, что захватило дух.

Но дома эту радость не разделили. Мать лишь качала головой, твердя, что за год Тейя не успеет прижиться, а возвращаться будет ещё тяжелее. Отец смотрел тяжело и угрюмо, словно видел то, что остальным было недоступно. Когда Тейя требовала объяснений, он только глухо повторял:

— Я для твоего же блага говорю. Там тебя уничтожат.

Но на этот раз Тейя не сдалась и впервые упрямо и несдвигаемо настояла на отъезде, как если бы вся её жизнь зависела от этого шага. И когда стало ясно, что её не переубедить, дом погрузился в тишину, а разговоры сошли на нет до самого отъезда.

Прощание с родителями не было ни сладким, ни драматичным. Осталась только горечь во рту, как от раздавленного зубами микроскопического разряда плазмы. Мать стойко выдержала этот момент. Конечно, она не заплакала, только горячие ладони сжали Тейину руку так, что побелели костяшки.

— Там холодно, — бросила мать, протягивая куртку.

Братья топтались рядом, неуклюже, как большие псы, не зная, что сказать. Наскоро пожали ей руку, бросили «Удачи» и тут же ушли осматривать обшивку корабля, словно это стало самым важным делом на свете.

Отец стоял чуть в стороне, хмурый и неподвижный, как камень. Тейя не ждала теплых слов. Спасибо, что хотя бы пришёл попрощаться. Он до последнего дня пытался её остановить, а в прищуренных темных глазах читалось что-то, чего Тейя не могла разобрать. Это был не страх и не гнев, скорее, непроизнесённое предупреждение. Несколько раз отец открывал рот, чтобы сказать что-то, но потом только сжимал челюсть и отводил взгляд.

Когда Тейя уже отвернулась и шагнула к шлюзу, сильные руки отца сомкнулись вокруг нее. Он прижал её к необъятной груди, а ухо обожгло шёпотом:

— Закрой глаза, позови. И я приду.

Это не было прощанием, а скорее обещанием, но каким именно Тейя спросить не успела. Чьи-то руки уже подхватили её и втолкнули в люк. Тейя бросилась на свое место и прижалась носом к иллюминатору, не чувствуя, как защелкнулись ремни на плечах, поясе и бедрах. Горячее дыхание затуманило стекло, пока она смотрела и смотрела на отца. Тот стоял на платформе, как неподвижная глыба астероида, такой же одинокий и заброшенный, со своими шрамами и ударами судьбы. И по мере того, как шаттл «Хетчет» медленно и грузно вылетал из отсека, фигура отца становилась меньше, еще меньше, и вскоре исчезла вовсе.

Дальше дни тянулись одинаковые, пустые, медленные. Пять человек, пять рекрутов из Третьего круга, которых выбрала Академия Люмен, как делала каждый год. «Бесплатный билет в новую жизнь!», говорили они. «Подачка для нищеты!», кричали ООН.

Рекруты сидели каждый на своём месте, замкнутые в себе, в своих мыслях, в своём прошлом. Не завязалось ни интересных разговоров, ни сближения. Только прозвучали первые восторженные вскрики, когда каждый нашёл в системе шаттла что-то для себя — игры, криосон или инфокабинка с симуляцией.

А Тейя раскрыла библиотеку и будто провалилась в кротовую нору. Глаза лихорадочно пробегали по каталогам, пытаясь охватить всё и сразу. Бесчисленные книги, исследования, архивы, старые и новые были подобны глоткам кристально-чистой воды после засухи. Тейя читала отрывками то здесь, то там, перелетала по ссылкам, углублялась, пока мысли не начинали путаться. Блуждала в бесконечном хранилище, терялась, проваливалась глубже, забывала о времени. Как? Когда успеть прочитать всё?

В Академии Люмен.

Поэтому она туда и летит. Этот полет на Хетчете стал первым укусом, пробником, половинкой сладкого батончика перед настоящим пиршеством.

Для Тейи Люмен была ступенью в другой мир, где она перестанет быть крайней, заполярницей, отставшей. Это шанс обрести голос и перестать оглядываться через плечо перед тем, как сказать что-то вслух. Последний шанс стать той, кем Тейя никогда не была — смелой, решительной, громкой.

Как Мая, которая сидела рядом, лениво вращая в пальцах голографический куб. Прозрачные грани мерцали голубоватым светом. Пальцы нажали и куб раскрылся, раздвинулся на несколько сегментов. Щелчок и куб вернулся в прежнюю форму.

— Почему ты захотела улететь? — осторожно спросила Тейя. Мая бросила на неё чуть хмурый взгляд, и Тейя тут же отступила. — Прости, я лезу не в своё дело…

— Всё нормально, — ответила Мая, может, чуть резче, чем хотела. Выдохнула, прикрыла глаза, и заговорила тише: — Знаешь, даже у меня не было шансов на Глизе, хоть я закончила с отличием техникум, а отец работает в администрации Протектора. Мне оставалось разве что выйти замуж, работать в техэтажах да помереть в сорок, если повезет. Но у меня есть сестра младшая, Хлоя, — Мая чуть улыбнулась. — Ей всего десять. И я хочу забрать ее с Третьего круга, дать ей лучшее будущее, — сказала она так, словно запечатывая обещание, которое никогда нельзя будет нарушить. Помолчала и перевела взгляд на Тейю: — А ты? От чего бежишь?

Тейя вздохнула.

— Даже не знаю… Я скорее не бегу, а… пытаюсь попасть туда, где смогу свободно дышать. Может, если повезёт, меня оставят после года стажировки. Я готова на любую позицию, лишь бы не возвращаться домой.

— А если не оставят? — бесцветно спросила Мая. Тейя промолчала, прикусив губу. Не потому, что не хотела отвечать, а потому, что боялась ответа.

Мая лениво вертела куб в руках, не глядя на неё, но в голосе зазвенела жёсткость:

— Это тебя погубит. Твоя мягкость, застенчивость, боязливость.

Тейя нахмурилась, но Мая вскинула руку, не дав ей возразить.

— А то я не вижу. С кем ты вообще тут общалась?

— Да нас тут всего две девушки, — попыталась защититься Тейя. — А с парнями у меня как-то не особо получается, что ли… — она неловко засмеялась, но смех тут же увял, наткнувшись на взгляд девушки.

— Это не оправдание, Тейя. Надо уметь изворачиваться и переступать через свои «не могу». Нам там, в Академии, всего год отпущен. Если не зацепимся, нас с удовольствием вышвырнут обратно, — кивок в пустоту за иллюминатор, туда, где мерцали далёкие огни. — Ты же знаешь, кто мы для них.

— Знаю, — шепнула Тейя и скользнула пальцем по панели, активируя проекцию. Перед ней появился прозрачный сферический шар. Он плавно подпрыгивал вверх-вниз, вверх-вниз. Тейя задала вращение, сфера закрутилась и линии траектории сложились в замысловатый узор. — Я до сих пор не понимаю, по каким критериям они нас отбирают, — сказала задумчиво и в груди кольнуло от ощущения, что её принятие было ошибкой.

Тейя ведь даже не поняла, в чём заключался тест. Приемная комиссия не требовала сверхзнаний или особых умений, как в стандартных отборах. Задания казались слишком разрозненными, абстрактными. Кто-то видел в них логику, а Тейя просто отвечала интуитивно, пытаясь не обращать внимания на подключенные адаптеры, мониторы вокруг, обруч на голове и коннекторы на пальцах. В конце теста ничего не сказали, просто попросили уйти.

— Как думаешь, нас там вообще примут? — спросила она тихо. Мая фыркнула и в её обычно насмешливом голосе мелькнула горечь:

— Фанфаров не жди. — помедлила, посмотрела на шар, и вдруг добавила: — Я была там, в Академии.

— Что?! — у Тейи чуть не сорвался голос, она даже подалась вперёд, и прошипела: — Как? Когда? Кто тебя пустил?!

Мая тоже наклонилась ближе, и её голос стал почти неслышным:

— У меня отец был в исследовательской группе. Лет десять назад его позвали на конференцию на Аврору. Мы летели на Дискавери Оушен, — посмотрела на Тейю и усмехнулась: — Там сорок уровней, прикинь. Можно месяц гулять и всё равно не увидеть всего.

Тейя слушала, затаив дыхание.

— Там настоящие фрукты подавали.

— Фрукты? — тихо повторила Тейя.

— Я даже клубнику пробовала, — Мая прикрыла глаза, будто снова вспоминая тот вкус. — А выпечка там… Ммм, Тейя, ты не представляешь, какая там выпечка.

Тейя даже не заметила, что сидит с открытым ртом.

Фрукты. Клубника. Выпечка. Это звучало как что-то невозможное, далёкое, почти сказочное. А Дискавери Оушен… Тейя читала о нём, видела изображения, но одно дело смотреть на картинки, а другое услышать от живого человека. Серебристо-белый, покатый, идеально овальной формы корабль. Гигантские стабилизаторы, словно крылья исполинской птицы, могли проломить даже астероид. Таким монстрам не нужны пушки, его охраняют пятьдесят перехватчиков, груженных торпедами под завязку и тысячи дронов рассыпаны по защитному периметру. Это был не просто корабль, это был дрейфующий дворец. Символ могущества Второго круга, центром которого была Аврора. В Третьем круге, на краю которого болтался Глизе 581d, такой корабль стоил бы больше, чем весь их военный арсенал вместе взятый.

— Так вот, — Мая понизила голос, словно делилась чем-то запретным. — Мы там были всего двое суток. Спали в капсулах для крайних. Но даже они, о-о-о, Тейя, это тебе не наши трущобы.

— И что там? — Тейя затаила дыхание.

— Люкс во всём. Чистейший монохром под ногами, хоть босиком ходи. Капсулы огроменные, я там звездой спала, прикинь? А душ… — Мая закатила глаза: — Паровой, заходишь в кабинку и всё. Горячий, чистый пар. Я готова была его есть, такой он сладкий, — она хихикнула и провела рукой по своей коже. — После него кожа бархатная была. А потом вернулась домой, и после наших ультразвуковых ванн кожа опять стала, как наждачка. Уверена, в Люмене не хуже, чем на Дискавери. Если не лучше.

Перед Тейей будто разложили каталог, полный ярких, сочных картинок, на которые можно смотреть, но нельзя трогать. Как со всем, что касалось крайнего круга. Хотя официально он назывался Третий круг, все знали, что это формальность. Настоящий Третий круг — это вовсе не они, а та буферная зона за Авророй, забитая торговыми маршрутами, туристическими тоннелями, охранными коридорами. Попасть на Первый круг? Забудьте. Даже на Второй едва ли пустят. Для этого нужно пройти лабиринт бесконечных проверок, где тебя осмотрят, допросят, загодя заподозрят. Один криво поставленный знак и либо развернут, либо просто сотрут с лица Вселенной.

— А как на Люмене? — ещё тише спросила Тейя.

— Мы были там пару часов, типа ознакомительная экскурсия для нищеты. Когда подлетали, иллюминаторы закрыли наглухо. Я думала, хоть Землю увижу издалека, Академия-то на её орбите. Но ни-ни, даже посмотреть не дали.

— Да ну, серьёзно?

— Ага. Меня с отцом и ещё с десяток крайних дальше первого уровня не пустили.

— Фу, как с мусором, — поморщилась Тейя

— Пф. — Мая коротко рассмеялась. — Да с мусором там гуманнее, его хотя бы сортируют. Нас называли только по номерам. Бегом-бегом по каким-то техническим коридорам, и помахали ручкой. Потом еще часов десять ждали тех, из Авроры. Но знаешь… — Мая посмотрела в пустоту, словно раздумывала, говорить или нет. — Я раньше не понимала, насколько мы далеки от настоящей цивилизации. Мы для них, как использованные батарейки. Бесполезные, пустые, даже вредные. Вот почему я тебе говорю, — Мая сжала губы в тонкую линию, — надо обрастать бронёй. А то сломают, выкинут в шлюз, и никто даже не узнает.

Тейя откинулась в кресле, прикрыла глаза и выдохнула. Внутри всё сжалось от знакомой, глухой тревоги, которая жила в ней столько лет, что она уже забыла, каково это не бояться. Тейя с детства привыкла молчать, подстраиваться и не перечить. Закалиться не вышло, а затвердеть не успела. Даже среди своих она всегда чувствовала себя чужой. Слишком молчаливая, слишком зажатая, с угловатой походкой.

А Третий круг требовал других — жёстких, выносливых, безжалостных машин, которые не задают вопросов и не показывают страха. Для Корума, высшего совета Трёх кругов, они не были людьми. Просто числа, статистика добычи. Миллионы безликих рабочих за пределами Второго круга. Никто и не пытался считать их чем-то большим, главное, чтобы они выполняли свою задачу. Глизе — радионит и неодиум. Крион — дейтерий и тритий. Харон — полигон для ядерных испытаний. И еще десятки планет-ресурсников, такие же безликие и не задающие вопросов.

У Третьего круга, в отличие от двух остальных, не было центральной планеты. Отку-у-уда? Какую из этих замызганных, усталых, пробитых до глубин колоний выбрать, как главную? Вот и придумали Объединённое освободительное наследие, громкое название для чего-то бестолкового в содержаний, но довольно шумного в проявлениях. Хотя даже ООН знали, в пределах какого децибела можно шуметь и где проходит та тонкая грань между политикой и настоящей свободой. Они устраивали забастовки на колониях, заставляя рабочих просиживать смены без работы, а значит, и без оплаты. Раз в орбитальный период пролетали с флагами по буферной зоне да устраивали тихие мятежи в туристических тоннелях. На всё это смотрели, как на старую трещину в стекле — вроде видно, но уже привыкли. Да и ООН знали границы, и едва ли заступали за тонкую линию, лишь бы карательный перст Корума не лег на них и не раздавил.

У Тейи ровно год, чтобы зацепиться в Люмене. Лишь бы не вернуться обратно на пыльный, серый, пробуренный до ядра Глизе. Всего год…

Краем глаза Тейя заметила, как Мая вытянула ноги и сделала движение ступнями, будто крутила невидимый велотренажёр. И только Тейя открыла рот, чтобы сказать… как замерла без движения.

Она… уже видела этот момент, это самое движение Маи … или нет? Странное ощущение охватило сознание, всего на мгновение… Словно она переживает этот миг снова, на повторе, а не в первый раз…

Тейя поморгала, смахивая видение, и чуть усмехнулась. Что это было? Деважю? Покачала головой, смахивая странное наваждение, повернула голову к Мае и сказала:

— Всего три минуты до конца навигации. Потерпи, потом можно будет встать.

— Быстрее бы, — выдохнула Мая. — А то я им тут всё кресло обмочу.

Тейя улыбнулась, всё ещё находясь в странном, необъяснимом напряжении. Наверно, слишком долго сидела без движения, вот и мерещится всякое. Спина ныла, плечи затекли, а мышцы словно одеревенели.

Тейя повертела кистями рук, разминая их и тут…

… что-то прошлось под кожей. Не боль, а покалывание, пульс, словно иглы тока. Кончики пальцев пронзили разряды, но не бьющие, не дергающие, а тёплые и чуть колючие. Ощущение пробралось вверх по рукам, по сгибам локтей, добираясь до плеч. Тонкие уколы быстрых вспышек влезли под кожу, добираясь до каждого нерва, с течением крови в капиллярах, будто магнитные волокна в разорванном пространстве.

Ощущение охватило тело, словно гравитация меняла ориентацию пространства, и кровь теперь шла не вниз, а вбок. Будто что-то пробудилось в ней самой или проснулось рядом.

Тело застыло.

А время замерло перед расширенными глазами.

Отсчёт пропал, и всё зависло в невесомости.

Взгляд разфокусирован. Окружение… искажённое, скривленное, растянутое и сплющенное одновременно. Разрозненные кадры наслаиваются, но не складываются, будто сбитая синхронизация визора.

Вокруг летают обрывки:

— … критическое отклонение … риск столкновения … на местах и ожидать…

Надо понять, уловить смысл. Но мозг, как испорченный приемник, фиксирует, но не обрабатывает.

Что?… Что с ней?…

Как?…

Что-то рядом…

Нет, внутри.

Огромное. Неосязаемое. Не поддающееся словам.

Как будто кто-то взял весь мир и вывернул наизнанку.

И теперь оно в ней.

И вокруг неё.

И вне времени.

Ощущение, будто ничего не дышит. Замерло. Ждёт.

Внутри. Снаружи. Одновременно.

Её сдавливает. Тесно, слишком тесно…

…ВЖУХ!

Тейю швырнуло вперёд.

Рвануло назад.

В кресло вжало, грудь сдавило, будто фиксирующие замки впились когтями в каждую мышцу.

Руки онемели. Сердце грохнуло где-то между рёбер, как пойманный зверь.

И тишина лопается!

Сразу, внезапно, без перехода! Крики, визги, скрежет, грохот!

Кто-то выкрутил ручку громкости до предела и звук разорвал барабанные перепонки разрывным зарядом.

Громовой скрежет прошёлся по обшивке шаттла. Завибрировал под ногами, ощутился в судорожно вцепившихся пальцах. Прозрачный алюминий зазвенел, грозя вылететь из иллюминатора. Вокруг перебойные, оглушающие сигналы. Красные лампочки беспорядочно замигали вдоль стен. Шаттл будто засосало в гигантскую мясорубку, грозя рассечь корпус, вместе со всеми внутри. Корабль ревел и бился, как существо, пронизанное агонией.

Ещё секунда, и…

Перед глазами кадры. Отец. Мать. Братья. Глизе серый, холодный, мрачный. Песчинка на небесной карте, а Тейя — атом этой песчинки.

Тейя стиснула зубы, что есть силы, но крик вырвался из неё. Нечеловеческий, дикий, первородный крик, полный страха, отчаяния, ярости. Её вопль разрезал плотность, врываясь в хаос, раскалывая и разрывая его на микроатомы.

Вдох огненной струёй опалил лёгкие, а глаза застелило красным. Что-то ударило в сердце, и оно остановилось на мгновение. И тут же пошло снова, новым ритмом. Раз-два. Раз-два. Ещё и ещё. Оживляя, возрождая, пробуждая, возвращая.

Шаттл завис.

Вокруг ни звука, ни движения. Люди сидели, боясь дышать, будто лишний вдох способен пробудить силу, что чуть не убила их секунду назад.

— Оставайтесь на местах. Риск разгерметизации. Оставайтесь на местах. Риск разгерметизации…

Тейя повернула голову. Мая сидела, вцепившись в подлокотник. Их взгляды пересеклись, и в глазах напротив отразился тот же дикий, парализующий ужас.

Тейя протянула дрожащую руку, Мая тоже. Кончики пальцев едва коснулись… И Маю дёрнуло. Ее глаза закатились, руки обмякли и повисли, а из носа хлынула кровь.

— Ма-я-я! — закричала Тейя.

Но её крик утонул в резком, чётком голосе, отсекающем всё вокруг:

— Говорит капитан Дерек Ланс, командир корабля «Дезерт Игл-50». Зафиксировано отклонение от курса. Управление шаттлом «Хетчет» переходит под наш контроль. Подготовиться к изменению курса. Повторяю, управление шаттлом передано нашему борту. Двигатели отключены. Корректировка траектории через 10 секунд. Не пытайтесь активировать ручное управле…

Тейя не успела осознать услышанное, когда реальность рванула вперёд.

Её швырнуло вверх. Ремни врезались в бёдра, сминая кожу сквозь ткань. Тело сжалось, будто сгусток энергии, сконцентрированный до предела.

Мускулы каменеют. Вибрируют. Шею сжимает широким кольцом.

Нет воздуха.

Всё её существо, каждая клетка, каждая частица разрывается. Дробя кости, срывая мясо.

Вырывая, сдирая. Не давая приблизиться чужому. Никому.

Не отдадут. Не отпустят.

На зыбком краю сознания дрожат последние осколки «я», личного, знакомого. Но все остальное… Всё остальное расширяется, разрывается, пронизывает, охватывает.

Она больше не один, не отдельный.

Она — всё сразу.

Здесь и там, внутри и снаружи. Пространство не давит, не держит, а принимает, как если бы она всегда была его частью. Нет границ. Нет формы.

В ней движение. Поток. Суть.

И она не принадлежит никому. Даже себе.

Она принадлежит всему.

— Время до корректировки траектории 10, 9, 8…

От нового рывка ремни с треском порвались. Спина выгнулась дугой, а пальцы до хруста вцепились в подлокотники.

Из глубин расколотого, размывшегося «я» вырвался агонический крик:

— Нет! Нет! Не-е-е-е-е-е-ет!

— Пять, четыре, три…

— Остановитесь! — отчаянная, дикая мольба. — Нас разорвёт! Всех! ВСЕХ НАС! Сто-о-о-оп!

Голос оборвался.

Тишина.

Ничего.

Последнее, что услышала Тейя сквозь ускользающее сознание, было:

— Корректировка… отло…