Глава 28.2

Склизкий, горячий язык скользнул по ключицам, прижался к груди и зубы резко вцепились в сосок.

— Свежая, — выдохнул другой, обжигая шею жарким дыханием, сжимая пальцами кожу.

Мая зажмурилась до боли, стиснула зубы.

Это сон. Просто сон.

Этого не может быть.

Просто не может.

Еще полчаса назад они с Тейей сидели на матрасе в шелтере и строили дурацкие планы. А теперь она лежит на грязном полу, ощущает холод под лопатками, а руки и ноги растянуты на веревках, вбитых в щели. Мышцы ноют от натяжения, одежду с неё срезали сразу при входе. Тут нет окон, только грязный свет от тусклых потолочных ламп.

— Глаза, — рявкнул кто-то, но Мая зажмурилась еще сильнее. Она не хотела видеть. Не могла. Стоит только открыть веки и все станет реальным. Лица, искаженные похотью, налитые кровью глаза, оскалы, и всё — она расколется, разлетится на куски, не выдержит.

Дышать невозможно, будто плита придавила ее сверху, расплющив лёгкие. Только судорожные всхлипы вырываются, когда чьи-то пальцы снова и снова касаются её тела, щупают, гладят, изучают, как главное блюдо перед подачей.

— Глаза, — повторилось рядом яростнее. Чужая рука стиснула волосы на затылке и Мая вскрикнула, а веки распахнулись.

И реальность разлетелась на осколки. Каждый фрагмент впился внутрь, разрезал мышцы, запульсировал кровью.

Их было трое. Темные, огромные, нависающие, будто жрецы над алтарем, а она распятая жертва. Они без одежды и возбуждены. Она не только видит это, а чувствует в прокисшем воздухе, в каждом рваном вдохе, что режет горло.

Теперь каждый её вдох, как последний, а каждый взгляд на ней, как приговор.

А внутри пульсирует только одна мысль. Пусть это будет последний вдох. Умоляю…

Но реальность безжалостна и слишком яркая. Она держит Маю своими кровавыми пальцами, впивается в нервы, не даёт ни забыть, ни вырваться.

Когда одна из этих туш протягивает руку и грубо, до боли, до сдавленного всхлипа сжимает её грудь, всё тело будто выворачивается изнутри.

— Плачь, — раздаётся у уха, но она стискивает зубы до хруста. Не будет, не даст им этого. Они жаждут боли, крика, унижения, кормятся страданием. Но она будет молчать, даже если внутри всё разрывается на части.

Палец касается живота, скользит вниз и каждый мускул сходит судорогой, тело дергается, но веревки держат крепко.

Глухой, захлёбывающийся всхлип подступает к горлу, глаза пекут от боли, но слёз нет, только жгучая соль под веками, разъедающая всё внутри.

Сознание мечется, хочет вырваться, исчезнуть, перестать быть телом. Вылететь из кожи, не чувствовать, не слышать, не дышать этим кислым, мерзким воздухом.

А палец опускает всё ниже, медленно, со вкусом, как смакуют последнее перед ударом.

Нет. Нет. Нет.

Голова откидывается, зубы впиваются в губу и во рту взрывается привкус крови.

Абсурдная мысль пульсирует в мозгу и срывает дыхание. Ведь она мечтала…

О ком нельзя было даже думать, чьё имя нельзя было произносить даже про себя. Но она всё равно мечтала. Тайно, беззвучно, лежа темными ночами. О том, как он бы прикасался, прижал её к себе… Холодные глаза, горячее дыхание, пульсирующая сила под белой кожей…

Эол.

Имя бьётся внутри, в такт рвущемуся сердцу.

Пусть этот удар будет последним. Пусть всё закончится сейчас.

— Гладкая… — довольно хрипит у уха. Палец касается её там, где больнее всего, и из груди рвётся отчаянный, звериный, последний крик. Это конец…

БАМ!

Дверь вылетает из петель.

Сознание мечется, как и взгляд, хватаясь за обрывки, пытаясь уловить, осознать, поверить.

Нет. Не может быть.

Это сон. Это не он.

Это не Эол, кто молниеносно сбрасывает с Маи одного за другим.

Не он с хрустом ломает челюсть.

Не он вбивает кулаком кости в череп.

Не он быстро, точно, без звука режет горло третьему.

Не он склоняется над ней. Не его ледяные глаза так близко. Не его дыхание, ровное, без единого сбоя.

Не он, кто внезапно становится светом, разрывающим темноту.

Это не может быть он.

Он что-то говорит, но она… не слышит смысла. Она слышит только тон его голоса. И вдыхает, впервые по-настоящему дышит полной грудью, будто его воздухом. Холодный, чистый, с примесью металла и крови.

Грудь сводит от глухих всхлипов без слёз, пока она смотрит на его лицо, острые скулы, застывшие черты, взгляд без жалости и без страха. Кровь капает с его пальцев, и он весь, как смертельное оружие.

— Слышишь?

Его голос чёткий, режущий, как нож, которым он разрезал верёвки,

— Ты пришёл… — прошептала Мая, пытаясь убедить саму себя. Она смотрела и смотрела, запечатлевая именно этот момент, этот кадр. Откладывая в укромном уголке сердца этот образ. И по щеке потекла одинокая, горячая слеза.

Он глянул на неё. Белые брови сошлись вместе, а глаза его потемнел. Он скользнул взглядом по ее лицу, зацепился за слезу и резко спросил:

— Что?

Холод его голоса полоснул по ней, и Мая поняла. Она ведь голая!

Резко скрестила руки на груди, свела колени, лицо запылало от унижения. Сердце рванулось, будто только сейчас поняло, что она жива.

А он даже не смотрел, просто бросил ей простыню и отрезал:

— Двигай.

Мая схватилась за ткань, цепляясь за неё, будто за спасение. Пальцы тряслись, пока она пыталась связать концы простыни, стараясь не думать, сколько грязи и боли впитала ткань.

Эол всё это время стоял у двери в пол-оборота и молчал, словно её вообще не было. Голова Маи закружилась от стыда, от боли, от желания сбежать, исчезнуть, раствориться.

— Не смотри, — бросил он, когда её взгляд зацепился за тела. Мая резко зажмурилась, выдохнула, сжала простыню на груди до белых костяшек и сделала первый шаг. За ним. За Эолом.

Он шёл, рассекая коридор широким, стремительным шагом, а Мая едва поспевала, путаясь в простыне, спотыкаясь, замирая от ужаса. Ей всё казалось, что склизкие пальцы из той комнаты всё ещё тянутся за ней и почти хватаются за щиколотки.

Мая сжала пальцы до судорог, покусанные губы снова треснули, а от внутри пекло от рыдании, которые не вырвались и не выплеснули всю боль и страх.

— Ай! — вырвалось у неё, когда плечо стукнулось об угол, который она не заметила.

— Под ноги смотри, — бросил Эол, даже не обернувшись.

— Прости, — буркнула Мая, крепче сжав ткань на груди и ускорила шаг.

Он шёл, не глядя на неё, не замедляя ни на секунду. А Мае становилось противно от самой себя. Липко и грязно, как будто она извалялась в киселе из нечистот, и теперь этот запах въелся в кожу, в волосы, в дыхание. Он, наверное, чувствует это. Наверное, думает… думает, что она сама была бы не против оказаться там, на полу, на растяжке, в этой роли.

Глаза больно, до белых пятен зажмурились. Мая увидела себя со стороны в тот момент, когда вышиб дверь одним ударом. Сцена, которую она хотела бы вычеркнуть из реальности, но воспоминания впивались, как занозы в самую плоть.

Как он вошёл, как двигался и убивал. Тела падали один за другим, пока он метался, будто жнец, молниеносный, точный. Гибкое, опасное тело и лёд в глазах. Он просчитал всё за секунду, кто, где находится и как, куда бить, кого первым. И сносил всех одного за другим.

А Мая всё это видела и запомнила. И помнила даже сейчас, после всего, что было, отчего сердце ныряло в груди, как бешеное.

Глупая, глупая Мая! Даже после всего этого… даже в грязи, в позоре… В ней что-то дрогнуло и расплылось по всему телу сладким ядом. Проклятое восхищение, которое пролезло в подсознание, вымывая все остальное.

А Эол… Он просто швырнул простыню, и глянул, будто на что-то омерзительное. Так же, как на тех уродов.

Кого она пытается обмануть? Когда бы стал такой мужчина смотреть на такую, как она?! После всех этих грязных прикосновений, после унижения, после того, как с неё срезали одежду, как с товара. Она уже замарана до самого нутра.

Мая смотрела на широкую, выпрямленную спину и прикусила растерзанную губу. Очередная глупая грёза заполнила её до краёв. Ведь как бы ей хотелось спрятаться за ним… Просто прижаться лбом к этой выточенной из стали спине, почувствовать силу, защиту, тишину и просто услышать, что теперь всё будет хорошо.

Но нет.

Эол прошёл бы мимо, если бы не приказ Дерека. Он спас не её, а выполнил задание. И Мая это знала, с первого его взгляда.

Горечь снова подступила к горлу. Она одна. Как была, так и осталась. Что её ждёт впереди? Дезерт, допрос, презрение.

Потому что она предательница. Не только в глазах других, в своих тоже. И что самое страшное — в глазах Эола.

Мая видела это в его походке, в прямой стати, в том, как он даже не оглянулся, когда она снова споткнулась, запутавшись в проклятой ткани. Раздалось только холодное:

— Не отставай, — и всё.

Эол распахнул дверь, и Мая буквально вывалилась наружу, ослеплённая светом, тенью, тишиной. Прикрыла глаза от невыносимости видеть, чувствовать, дышать. Она знала, что это её сломает. Не сейчас, но позже, когда всё вокруг снова стихнет.

А пока она держалась на тонкой нити. На осознании, что она ещё жива.

— Лезь, — резко сказал Эол и она лезла в какой-то транспорт.

Сжалась в угол, прижала ткань к груди, с единственным желанием исчезнуть. Потому что теперь Мая знала, что она одна. И никакой мечты больше нет. Потому что такие, как Эол, не прощают предательства.

А она именно такая. Предательница.