Глава 8. Заговорщицы

В назначенный день, час и в условленном месте я ждала дочку. Меня трясло. Я плохо спала, но от волнения не чувствовала усталости. Зато мне мерещились черти, полиция, Игорь и прочая нечисть. Шпионские игры хороши в фильмах. В жизни – полный отстой.

Уставившись на ворота школы, я ждала Машку и молилась.

Словно гром среди ясного неба рядом раздался сигнал клаксона. Я подскочила и чуть не ударилась головой о потолок. Источник шума нашелся быстро. Я сразу узнала машину Латынина и его самого.

Он стоял на проезде, включив аварийку и подавал мне знаки. Его разведенные руки выражали крайнюю степень недоумения. Я замахала, пытаясь прогнать его к чертям собачьим. Только Артема мне сейчас не хватало.

Он то ли не понял, то ли игнорировал мои намеки и вышел из машины. Пришлось опустить стекло.

– Господи, Тема, иди отсюда! – сразу послала я его. – И откуда ты тут взялся на мою голову?

Не обращая внимания на мою истерику, Артем сунул голову в машину и поцеловал меня. Я даже отодвинуться не успела. Уже после поцелуя стала шипеть:

– Прекрати, пожалуйста. Тут не лучшее место.

– Согласен, – кивнул он. – Просто хотел спросить, что здесь делаешь?

– Машку жду. У нас шпионская встреча. – Я пыталась шутить, хотя ситуация не располагала. – А ты почему с заднего двора заехал?

– Я всегда тут заезжаю, чтобы со всеми не толкаться у главного. Там сейчас мощная свалка.

– Какой ты умный, Латынин. Молодец. А теперь уходи, пожалуйста. Я не хочу, чтобы дочь нас видела.

– Думаешь, она будет против? – Артем заломил бровь.

– Против чего? – почти закричала я на него. – У нас было одно свидание. Маша вчера позвонила мне. Сама. Игорь уверял, что она меня знать не хочет. Понимаешь? И тут она звонит! Я точно не собираюсь говорить с ней о тебе сегодня.

Артем усмехнулся.

– Да, это было бы странно. Надеюсь, все пройдет хорошо. Удачи вам.

– Спасибо, – поблагодарила я от души и стала закрывать окно.

Артём успел украсть у меня еще один поцелуй. Как только уши ему стеклом не прищемило?

Он быстро вернулся в машину, проехал дальше, оставив меня глупо хихикающую и румяную.

Я отвлеклась и не заметила, как Маша подошла к машине сбоку.

– Привет. Это был папа Макса? – спросила она первым делом.

Я покраснела еще гуще и кивнула. В голове сразу стали складываться оправдания и извинения. Но Маша не стала задавать неудобные вопросы.

– А, окей, – просто сказала она. – Поедем к тебе в кофейню? У нас есть часа три, пока бабка не очнется.

– Не называй ее так, – попросила я.

Как бы ни складывались отношения, мне не нравилось пренебрежение в голосе Маши.

– Она все-таки твоя бабушка и мама отца.

– Ладно, – буркнула дочь. – У бабушки нужно быть часов в шесть. Успеем в кофейню?

– Думаю, да.

Я взялась за ручку передач, но не спешила переключить. Глаза приклеились к Машиному лицу. Я жадно всматривалась в родные черты.

– Чего, мам? – спросила Маша. – Ты так пристально смотришь… У меня нос грязный?

– Нет. Просто я очень скучала по тебе.

Она насупилась немного, втянула голову в плечи. Ей стало неудобно. Я решила не напрягать ребенка и взяла себя в руки.

– Да, я тоже скучала, мам, – тихо сказал Маша, когда мы выезжали с парковки.

Я чуть не разревелась.

Мы быстро доехали до моего дома. Оказывается, Маша помнила, как мы с Игорем покупали эту квартиру. Ей было года три тогда. Она долго играла на площадке и не хотела уходить.

– Вы хотели сдавать здесь апартаменты, – вспомнила Маша, стоя на тротуаре.

– Да, хотели.

Я сунула руки в карманы и не торопила дочь.

– Теперь ты живешь в этом доме?

– Да.

– Грустно.

Маша не стала долго страдать. Она увидела кофейню и ткнула пальцем:

– Это она? Твоя кондитерская?

– Да. Идем?

– Ага. Не терпится слопать чизкейк, или штрудель, или макарун.

– Или все сразу? – засмеялась я.

– Это было бы идеально. В столовке одни пончики и кексы. Я не могу такое есть, – исповедалась мне Маша, пока мы усаживались в привычном уютном уголке кофейни. – Обычная еда в школе – ничего, а вот сладкое я люблю только твое.

– Тяжелое детство, – пошутила я.

Маша не засмеялась. Я поняла, что зашла в опасную зону. Но отступать некуда.

– А Марина не балует тебя домашней выпечкой? – спросила я аккуратно.

Маша вздохнула.

– Нет. Она вообще не готовит. Почти все время проводит в спальне или смотрит телек в гостиной. Мы не общаемся.

Я уловила в голосе дочери не только печаль, но и раздражение. Чертовски странно. Они с Мариной всегда хорошо ладили. Я так боялась, что юная любовница заменит ей… меня. Видимо, зря.

– Мне казалось, вы подружки, – продолжала я опасный разговор, чувствуя себя сапером на минном поле.

Маша еще раз вздохнула и призналась:

– Да, я тоже так думала. Она была милой, пока папа ей платил. Теперь мы не разговариваем. – Маша скривила губы и поправилась: – А, нет. Марина много говорила, когда только переехала. Про тебя. Это ее любимая тема. Все рассказывала мне, какая ты никудышная мать, алкоголичка, безответственная мотовка, кукушка…

– Ты хоть знаешь, кто такая кукушка? – перебила я Машу, не выдержав.

– Птица, – беззаботно заявила дочка. – Наверное, уродливая какая-нибудь.

Я не знала, смеяться или плакать.

– Маш, кукушки свои яйца другим птицам подбрасывают, чтобы детей своих не растить.

– О, понятно.

Осознав всю глубину сравнения, Машка закатила глаза.

– Я должна была догадаться, – сказал она и протянула руки к тарелке с чизкейком, которую принес Миша.

– Приятного аппетита, дамы, – пожелал он, расставив перед нами тонну сладостей и чай.

Маша поблагодарила его и скорее стала уплетать чизкейк. Любимое лакомство. Я смотрела на нее с мамским умилением. Мне хватило историй про Марину, все стало понятно, но Маша продолжала рассказывать.

– Я ей верила сначала, мам. Ты же уехала, бросила меня… Опять.

Я хотела возразить, но ребенок махнул на меня ложкой.

– Не говори ничего! Я понимаю, что у вас с папой давно все сложно. Он выгнал тебя, да?

Не в силах говорить, я кивнула.

– Я так и думала. Когда Марина переселилась к нам, я решила, что она поживет как няня, но увидела ее вещи в спальне отца. В вашей спальне, мам. Как так?

Я развела руками. Ответа на это вопрос у меня не было.

– Я не знаю, Маш. Мы с твоим папой давно не жили, как муж и жена.

– Разве это причина спать с няней?

– Не знаю, – повторила я. – Похоже, у них любовь.

Сама не понимаю, почему выгораживала Игоря. При всех своих обидах на мужа, даже ненависти к нему, я не хотела настраивать Машу против отца. Каким бы он ни был, другого никто не даст.

– Она только и делала, что поливала тебя грязью, – продолжала откровенничать Маша. – Я злилась на тебя, но понимала, что Марина врет. Никакая ты не сумасшедшая и не алкоголичка. Они думают, что мне до сих пор три, что ли? Держат за идиотку.

– Никто не считает тебя идиоткой, милая.

От возмущения Маша даже бросила вилку и перестала есть.

– Считают, мама. Иначе как объяснить, что именно они меня бросили?

– В каком смысле? – не поняла я.

– Марина рассказывала про тебя все эти вещи, а потом взяла и уехала с папой. УЕХАЛА! Понимаешь? Они скинули меня на бабку… – Маша кашлянула. – На бабушку то есть. Знаешь почему?

– Нет.

– Потому что Марина запретила отцу брать новую няню.

Я прикусила губу, чтобы не хмыкнуть, и попыталась серьезно отнестись к такой подстраховке.

– Ее можно понять.

– И меня брать на Мальдивы тоже запретила. И он согласился с ней.

– Откуда ты столько знаешь? – удивилась я. – С чего взяла, что она запретила?

Маша снова закатила глаза.

– Мне десять лет, мама. Я живу с ними в одном доме, слышу и вижу. Прикинь?

Я не знала, что сказать.

– А я, – не унималась дочь. – Меня кто поймет? Я знала, что они планируют пожениться на Мальдивах. Думала, возьмут меня с собой. Такая дура! Я верила ей и отцу тоже, с тобой не хотела общаться, и вот куда меня все это привело. К бабке, блин!

– Маш, я же просила. – Я укоризненно взглянула на дочь.

– Мама, я спать боюсь ложиться. Она же повернута на клизмах. Вдруг вставит мне ночью.

Тут я уже не выдержала и расхохоталась.

Маша притворно надулась, но потом сама начала смеяться.

– Знаю, звучит как бред, но я таааак устала доказывать бабушке, что у меня нет запора.

– Она Игоря даже лечить пыталась, уже взрослого.

– Тоже клизмами? – Маша уже икала.

– Конечно. Чем же еще?

Маша вытерла слезы. Я тоже прижала салфетку к глазам. Как же здорово смеяться до слез, а не рыдать от горя.

К сожалению, мы с Машей понимали, что у нас мало времени.

Она доела чизкейк и попросила упаковать остальное в коробку. Часики тикали. Я старалась не думать, что скоро расстанусь с моей девочкой.

– Мам, а можно посмотреть квартиру? – попросила Маша.

Я не отказала. Мы забрали сладости и поднялись домой.

Маша разулась и прошла по моему скромному жилищу.

– Там спальня, гостиная, балкон с видом на двор и кухня, – провела ей быструю экскурсию.

Маша остановилась посреди гостиной. Она выглядела ужасно растерянной.

– Мам, здесь хорошо. Почему я не могу приезжать к тебе? – спросила она.

Я не знала, что сказать на это. О запрете отца Маша и так знала. Нет смысла повторять его слова тысячу раз. Все равно смысла в них не будет.

Маша, однако, продолжала искать ответы на свои вопросы.

– Папа сказал, что в твоей квартире невозможно находиться из-за грязи и тараканов. Ты лечишься?

– Лечусь? – переспросила я.

– Да. Он сказал, у тебя какая-то агрессивная форма депрессии. В твоем доме грязно и буквально опасно находиться.

– Ты же видишь, что это не так.

– Вижу. И ты не выглядишь депрессивной.

– Я много грущу, потому что скучаю по тебе, детка. Но это точно не депрессия, – проговорила я.

– Но я же видела, что ты устроила… Когда приехала… Соседи… Полиция, – сбивчиво говорила Маша.

Я сглотнула ком и сказала:

– Прости, что напугала. Я была в отчаянии, хотела забрать тебя или хотя бы поговорить с тобой, хоть что-то объяснить, а твой папа…

– Он не позволил?

– Нет.

Маша пересекла комнату и обняла меня крепко. Я снова сдерживала слезы, чтобы не пугать и не расстраивать дочь.

– Как же так, мам? Зачем он врет мне? И Марина тоже. – Она подняла голову и спросила, глядя мне в глаза своим детским взглядом: – Ты точно не больна? Скажи мне правду, пожалуйста. Я пойму, честно. Я все равно тебя буду любить.

Слезы побежали по ее щекам. Я стерла их пальцами.

– Я не больна, Маш.

– А деньги? Он сказал, ты взяла деньги и согласилась не встречаться со мной.

– Маш, это наши с ним дела, – попыталась я уйти от ответа.

– Нет! Это касается и меня тоже. Скажи.

– Он оставил мне деньги и запретил видеться с тобой. Сказал, что временно. Что ты сама не хочешь меня видеть. Иначе грозил лишить родительских прав. Я пыталась связаться, но…

– Он сменил мне номер сразу, – договорила Маша. Она вытерла слезы и зло выпалила: – Это охренеть как нечестно!

Я не стала отчитывать ее за сквернословие, только сказала:

– Согласна.

– Почему, мам? – спросила Маша.

Я не хотела рассказывать ей о планах отца и его цинизме. В конце концов, я сама ничего толком не знала. Поэтому только посоветовала:

– Не задавай таких вопросов, Маш. Это опасно. Возможно, потом все само станет понятно.

– Опасно для тебя? – быстро сообразила она.

Я не ответила, но Маша и так все поняла.

Наше время неумолимо заканчивалось. Я взглянула на мобильный и сказала:

– Пора ехать к бабушке.

Маша не стала спорить. Она прошла к двери, обулась, окинула взглядом мою квартиру еще раз и сказала:

– Я сюда вернусь обязательно. Обещаю.

Я отвезла дочку к дому бывшей свекрови. Маша отстегнула ремень, но не спешила выйти из машины. На ее лице отражалась бурная аналитическая деятельность. Я даже тронула ее за руку, чтобы дочка очнулась.

– Маш, пора, – сказала я ей.

Она тряхнула головой и посмотрела на меня очень по-взрослому.

– Я считаю, что ни один больной на голову человек не может водить машину, как ты, говорить, как ты, и печь такие классные макаруны, как ты.

Ее выводы меня очень радовали. Хотя сердце болело от мысли, что все это время дочь считала меня чокнутой.

– Я так рада, что ты передала Максу через отца эти сладости. Иначе, боюсь, я бы не решилась набрать.

Я смахнула слезы и покивала. Маша перегнулась через торпеду, чтобы обняться. Было неудобно, тесно, но нас это не останавливало. Я крепко обняла дочку, расцеловала ее лицо и пообещала:

– Я постараюсь убедить твоего отца в своей нормальности.

– Если он будет говняться, я снова убегу. Хватит с меня его тюремных законов, – яростно уверила меня Машка.

Я покачала головой и попросила:

– Не дури, заяц. Давай просто иногда будем на связи. Чтобы отец не знал. Не звони мне при нем. Сможешь?

Маша фыркнула.

– Это легче легкого. Его дома почти не бывает, А Маринке до меня дела нет.

Я покачала головой. И эти люди уверяли, что со мной ребенок чувствует себя брошенным?

Маше так паршиво, что она решила связаться даже с чокнутой матерью.

Я расцеловала дочь в последний раз, и она убежала к подъезду.

Маша обещала быть осторожной. Я старалась верить, что она справится, и у нас получится вместе как-то убедить Игоря отменить мою изоляцию.

У меня не было плана или новых аргументов.

Уезжая домой, я грустила и не знала, что маховик событий уже начал раскачиваться в мою сторону.