Глава 4. Штурм

Сменившись с охраны минных ходов, плутонг Егорова харчевался разваренной пшеничной дробленкой, размоченными сухарями и варёной кониной. Мясо перед штурмом не жадничали и выдали его каждой артели аж по десять фунтов. Хорошо в котле оно развариться ещё не успело и было на вкус весьма жестковато, но солдатики не жаловались, и это было хорошо. Теперь вовсе было непонятно, когда удастся поесть и удастся ли кому-то вообще. Расположенные недалёко от лагеря батареи били в сторону крепости не умолкая, и рёв от пушек стоял оглушительный.

– Вон пушкари как стараются, – кивнул на мелькающие у орудий фигурки Федька. – Сегодня, похоже, все ядра запульнут и тогда уж опять без работы останутся, а ну как не удастся турку сейчас взять, а мы тут без орудийного припаса?

– Да тебе-то что, Цыган, с того, вам же с Потапкой и хорошо будет с тех пуляний, – усмехнулся Карпыч. – Снова вон ядер наковыряете в поле и опять при своём барыше останетесь.

– Не-е, – покачал головой загорелый до черноты егерь. – Надоело уже тут ковыряться и на месте сидеть тоже надоело, скучно мне здеся, дядь Вань. Пора бы уже крепость брать и к своим на Дунай опять двигать. Загостились мы уже лишнего тут.

– Это да… – вздохнул пожилой егерь. – Вроде и одно дело со всеми тут вместе делаем, а всё равно для всех как чужие мы здесь. Пётр Ляксеич, что слышно-то, с кем на нонышней приступ пойдём?

Лёшка отложил в сторону свою пулелейку и посмотрел на Карпыча.

– Наш егерский батальон поддерживает третью колонну Миллера, через часика два, как совсем стемнеет, думаю, начнём уже выдвигаться на позиции, так что пока есть время – готовьтесь братцы.

Макарыч глубоко вздохнул, перекрестился и пробормотал:

– Опять на самом острие пойдём. Только бы эти мины хорошо сработали, страсть ведь сколько в те ходы сапёры пороха натащили, ужасть просто!

Действительно, все последние дни в основной минный ход, идущий к главному крепостному рву, русские сапёры стаскивали сотни пудов пороха. Именно их и охраняли егеря Кутузова от турецких вылазок, им же теперь и предстояло вместе с гренадёрами пройти по той бреши, которую должен был пробить в турецких укреплениях гигантский взрыв.

Лёшка, отлив очередную пулю в своей пулелейке, бросил её остывать на песок, а сам взял с углей чугунную посудинку с деревянной ручкой и начал осторожно заливать из неё свинец в формочку. Его штуцерная пулелейка, похожая чем-то на клещи, с двумя одинаковыми половинками-формами, отливала лишь по одной пуле, которые ещё потом нужно было долго шлифовать, убирая задиры. И на всё это требовалась ему масса времени. С фузейными и пистолетными круглыми пулями всё было гораздо проще, поэтому налили их фузилёры уже от души. У каждого солдата были свои штатные пулелейки, состоявшие из двух половинок на дюжину форм, позволявшие отливать в них пули быстро. Да и такой тщательной обработки, как для капризного штуцера, такая круглая пуля не требовала.

– Господин сержант, а правда, что тому, кто на главный вал первым поднимется, нашим командующим аж сто рублёв денег обещано? – спросил самый молодой солдатик плутонга Савушка.

– Правда, – кивнул Лёшка. – А офицеру следующий чин вне очереди обещан, – и выбил на песок очередную пулю.

– Сто рублёв, сто-о! – аж закатил глаза Сава. – Это ж можно батеньку выкупить у нашего барина, а он потом на своём извозном промысле и матушку с сестрёнками да братишками из крепостных ведь вытянет.

– Ты на том валу проживи хоть немного для начала! – охладил парня Карпыч. – Думаешь, тебя турка ждать там будет, пока ты свои целковые считать будешь? Говорят же тебе, там целая тьма отборных янычар нашего приступа ждёт, а это ещё те оторвы, я тебе скажу! Ты вон лучше штык свой наточи поострее, чем без дела тут сидеть и лясы впустую точить.

– Так точил же, – покраснел Савушка. – И пули наделал с запасом, и патроны на все заряды накрутил. Давайте я вам, Иван Карпыч, помогу, – и он взял из мешка добрую пластину свинца.

В девять вечера объявили общее построение по батальонам. Основной удар планировалось наносить после подрыва гигантской мины. Главные ударные силы русских были разделены на три штурмовые колонны. Во главе каждой из них двигались гренадёры полковников Вассермана, Корфа и Миллера. В резерве колонн, второй волной, шли мушкетёры, а рассыпным строем перед всеми ними – полковые охотники и егеря. На правом фланге готовились к рывку войска генерала Каменского, на левом – графа Мусина-Пушкина. Остальные войска должны были поддержать атакующие колонны в случае их успеха. Артиллерия под командованием генерала Вульфа усилила и без того мощный огонь, орудия били непрерывно, пушки раскалились и полуголые артиллеристы, все в поту, саже и копоти, обливали их, охлаждая, и беспрестанно чистили банниками стволы.

Лёшка стоял в рассыпанной цепи егерей перед гренадёрской шеренгой и вглядывался перед собой в громаду Бендерских укреплений.

Страшно, как же страшно воевать в этом времени! Это не тот далёкий век, где цель была в основном в виде крошечной фигурке на мушке или же вообще в оптике прицела. Нет, тут резались на штыках и саблях, глаза в глаза, штыки в штыки, а стреляя во врага в упор, ты воочию видел, как из него летят кровавые брызги.

Гигантской силы взрыв, раздавшийся впереди, хлестнул ударной волной замершие в ожидании команды шеренги, многие в них попадали на землю и загомонили. Самого Лёшку, сидевшего в ожидании на корточках, волна резко толкнула на землю, и он, сидя, прикрыл голову штуцером, а с неба падали камни, галька и песок, поднятые вверх «глоб де компрессион» (буквально – «сдавленный шар») направленным взрывом из заряда весом в 400 пудов пороха. Этот направленный взрыв завалил огромный оборонительный ров перед турецкими бастионами и построил импровизированный мост на крепостной вал.

Войска пошли в атаку. Турки открыли сильный огонь, но стреляли они в темноте плохо. Видно вокруг было отвратительно, и так-то наступала тёмная южная ночь, а ещё и в воздухе до сих пор стояла пелена пыли, поднятой гигантским взрывом.

– Быстрее, быстрее! – торопил своих егерей Лёшка. – Не стоять на месте! Выстрелил – отскочил в сторону, чтобы он на вспышку в тебя в ответ не пульнул!

Всё было и так по сто раз обговорено, но он по себе знал, как важно слышать в бою уверенный голос командира. А из-за спины слышался мерный топот штурмовых колонн и команды гренадёрских офицеров.

– Егоров, за мной! – крикнул пробегающий рядом с десятком егерей Кутузов, и Лёшка рванул что есть сил за ним.

Первыми на вал они влетели с ним вместе. Всё было как в каком-то замедленном кино, Лёшка действовал как на автомате, мозг просто не успевал осмысливать всё то, что делало его тело, запечатлевая всё вокруг какими-то рваными обрывками. Выстрел в упор в набегающего турка, перехваченным за дуло штуцером он, как дубиной, ударил подскакивающего и что-то истошно орущего воина в светлом тюрбане. Тяжёлый приклад ударил его в середину лица, там что-то противно хрустнуло, а перед Лёшкой уже был новый враг, норовивший его срубить саблей. Лёшка уже никак не успевал отбить её, но янычар вдруг переломился пополам и упал навзничь – чья-то пуля нашла врага. Перед Лёшкой выскочил Савушка с дымящейся из ствола фузеей и что-то проорал ему задорное. Внезапно его ноги подкосились, и он, как-то так по-детски удивлённо и обиженно глядя на Алексея, завалился на бок.

Кутузов отбивался шпагой сразу от двух врагов, Лёшка закинул бесполезный штуцер за спину и выхватил одновременно оба пистолета. Бах! Бах! – один соперник майора пошатнулся и, прикрывая раненый бок, медленно отступил назад, а прямо в ноги Алексею упал подбегающий с каким-то флажком на древке копья здоровенный турок.

– Вал наш, вперёд, ребята! – заорал Кутузов и побежал вперёд, а за ним катилась волна уже подоспевших гренадёр. Полковник Миллер возглавлявший колонну был убит и солдат возглавил подполковник Репин. С валов ожесточённая схватка постепенно начала переходить на улицы и дома внутри крепости.

– Плутонг, стой! – скомандовал Лёшка. – Заряжай! Огонь в двух шеренгах, по готовности!

Позиция ведения огня с валов была идеальной! Гренадеры, скатившись с вала, бились теперь в рукопашной с подоспевшим к месту прорыва турецким резервом, и противника теперь можно было поражать меткими выстрелами на выбор.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! – раздались одиночные выстрелы успевших перезарядить фузеи. Первая шеренга била с колена, а вторая – стоя. Егерская фузея была короче мушкетёрской, быстрее заряжалась, да и навык обращения с оружием у егерей был на порядок выше, чем в строевых ротах, поэтому темп стрельбы поднялся до четырёх, а у кого-то даже и до пяти выстрелов в минуту. Пока стрелки выпустили по десятку пуль, Лёшка сделал только один-единственный выстрел – в того, самого дальнего турецкого офицера, что истошно выкрикивал команды из-за спин своих солдат, прикрываясь перевёрнутой повозкой. Осман, размахивая булавой с каким-то хвостом на ней, чуть вышел из-за укрытия, и Лёшка плавно выжал спусковой крючок. Того аж развернуло ударом пули, и он упал на руки двух своих телохранителей. «И то хлеб», – подумал Лешка, вколачивая очередную пулю в дульный срез.

Гренадёры отбили натиск османов и погнали дрогнувшего врага в кривые улочки крепости. К нему постоянно подходили подкрепления, снятые с других участков крепостных стен и валов. И схватка опять приняла ожесточённый характер. Драться приходилось буквально за каждый дом, баррикаду и метр улицы, но наши воины прорубали себе дорогу к главной цитадели. Части прорыва начали получать подкрепление извне. Всё новые войска через пробитые валы и бастионы вступали в Бендеры. Вторая волна мушкетёрских полков укрепила гренадёрские порядки, и русские усилили свой натиск.

Лёшка подхватил фузею, выпавшую из рук Ермолая, турецкая пуля пробила насквозь его плечо, вырвав огромный кус мяса на вылете. Кость у егеря не была сломана, а вот кровь сейчас шла очень обильно, ещё минут десять, и если её не остановить, то Ермолай однозначно покойник. Они с Макарычем привалили солдата к стене дома, положив ему под поясницу какую-то валявшую тут же тряпичную рухлядь.

– Держись, ты только держись, Ермолка, мы тебя не бросим, не боись! – успокаивающе внушал раненому Лёшка.

Взрезав кинжалом камзол и исподнее, он перетянул плечо узким кожаным ремешком как можно туже над раной, а саму её пролил водкой, присыпал сушёным тысячелистником и затем плотно перебинтовал рулончиком бязи.

– Макарыч, ты давай беги к нашим, а я сейчас, две минуты и тоже за тобой поспешу! – капрал кивнул и бросился в ту ближайшую кривую улочку, откуда сейчас слышался рёв битвы.

– Ну всё, держись, Ермолай, через пару часов, если мы к тебе не подоспеем, ты сам вот этот ремешок сними, это чтобы рука без крови не отмерла, и вот ещё, на тебе, хлебни сам, – и Лёшка влил ему несколько добрых глотков водки в горло. – От шока на поле боя – самое то!

Лёшка подхватил егерскую фузею раненого, перезарядил её и рванул вдогонку за своим плутонгом.

Почти вся пехота армии приняла участие в сражении. Панин был опытным военачальником, и, бросив основные силы в прорыв, он позаботился также о тыле и о своих флангах. В траншеи были посажены спешенные карабинеры, гусары и казаки, волонтёры и нестроевые из обозных команд, все, кто не принимал участие в непосредственном штурме крепости, заняли окопы. Именно это и спасло русскую армию, когда всё рассчитавший Эмин-паша бросил в отчаянную вылазку на левый фланг свой отборный полк янычар и более чем полторы тысячи такой же отборной конницы. Турки порвали первую нить обороны русских и начали заходить штурмующей армии в тыл. В траншеях закипела отчаянная битва. В это время с валов опасность увидел полковник Фелькерзам и бросил своих егерей на защиту русских позиций. Его примеру последовали и другие командиры. Генерал Эльмпт собрал все те силы, что были расставлены вокруг крепости, и тоже кинул их на прорвавшегося противника. Канониры развернули пушки с задней параллели и открыли огонь по нападающим в упор, ближней картечью. Турки были атакованы со всех сторон, дрались они отчаянно, но замысел их командующего провалился. Видя, что вылазка не удалась, османы попытались прорваться в сторону Аккермана, но было уже поздно. Их конницу истребили всю, часть же пехоты захватили в плен, а основную часть уничтожили.

Лёшка всего этого не знал и прорывался со своим подразделением по узкой улочке к центру города, где высилась главная цитадель крепости. Улицу пробивали штыками гренадёры и мушкетёры строевых рот, а егеря их поддерживали своим жалящим и метким огнём.

– Сержант, угомоните тех вон, в доме, моих вон пятерых уже из него завалили, – проорал в грохоте боя высокий капитан в гренадёрской форме, указывая на большой кирпичный дом, стоявший на повороте улочки. Из его узких окон, как из крепостных амбразур, часто били турецкие мушкеты и фузеи. А перед этим домом уже лежали мёртвыми или корчились в муках с десяток русских солдат.

– Да бьём, бьём, вашблагородие, – ответил ему в сердцах Лёшка. – Только они же укрыты больно хорошо, не подстрелишь их просто, так, как в поле. У вас гренады-то хоть есть с собой? – и он с надеждой посмотрел на офицера. – Сейчас бы в окна закинули, а там бы уж перекололи всех.

– Да откуда?! – махнул рукой капитан. – Ещё в шестьдесят третьем их особым указом за ненадобностью отменили. Да-а, а сейчас бы они пригодились тут нам.

– Ладно, тогда делаем так, – прокричал в грохоте боя Егоров. – Вы со всеми своими гренадёрами и с мушкетёрами откатитесь пока что немного назад и перезарядитесь все. От ваших сотни-другой выстрелов толку тут будет, конечно, немного, но вы хотя бы отвлечёте на себя этих! – и он кивнул на дом. – А мы с егерями попробуем туда с бокового хода пробиться. Как вы только услышите в доме крики и пальбу, так сразу же бросайтесь в атаку и поддержите нас там, ну и по улице дальше, конечно, тоже бейте. И ещё, как зарядитесь все, то вы побольше суеты на улице наводите, «ура» кричите, залпами бейте в окна. В общем, отвлекайте тут турку на себя! И все пистоли, что у вас есть, отдайте нам на время, они тут вам всё равно уже ни к чему, а нам в здании накоротке – в самый раз там будут.

Капитан согласно кивнул, вытаскивая из-за пояса два своих пистолета.

Лёшка собрал возле себя всю команду и объяснил им предстоящую задачу. Под его началом было всего двадцать три человека. Двоих старичков – Карпыча и Макарыча с лучшим стрелком команды штуцерником Егором Лёшка оставил на улице с гренадёрами.

– Вы нам тут нужнее будете, братцы, у вас глаз верный и рука на быстрый бой набита лучше, чем у всех, а уж тем паче, чем у этих строевых. Так что хоть парочку защитников дома выбейте каждый из своих фузей, да и Егор, глядишь, кого-нибудь тут тоже подстрелит. Главное, сделайте так, чтобы турки в окна поменьше таращились.

– Держи ещё мой штуцер, Егор, лишний вес мне там в доме не нужен, да и штыка на нём всё равно нет, так что только обузой в здании будет, а тебе он тут явно пригодится. Ты, главное, сбереги его как следует, потом мне его в целости вернёшь!

Всё оружие было заново перепроверено и перезаряжено, десять пистолетов от пехотинцев распределили среди егерей, и они заскочили в недавно зачищенный от турок соседский дом. По нему нужно было постараться перемахнуть в соседний двор и уже из него попасть в эту маленькую крепость, что уже стоила столько крови и смертей русским.

Все османские дома здесь строились в основном по одному и тому же типу – сам дом и небольшой участок при нём обносились высоким, более чем двухметровым каменным забором. На улицу выходили лишь узкие окна, расположенные тут только на верхних этажах, ну и по одному маленькому окошечку оставляли на первом этаже, укрепляя его толстенной чугунной решёткой и располагая возле крепкой, как правило, обитой медью входной двери. Из него было удобно отстреливать всех тех, кто попытался бы пробиться через входную дверь или через небольшие, тоже укреплённые ворота в стене. В общем, дома на улицах Бендер каждый в отдельности представляли из себя небольшие крепости. Этот же дом и вовсе был настоящей цитаделью. Вероятней всего, его хозяин был какой-то шишкой в местной иерархии власти, и он небезосновательно опасался за свою жизнь, отстраивая здесь такую фортецию. С внутренней стороны домов и на их двориках всё было по-другому. Там были небольшие и уютные участочки с фруктовыми деревьями и увитыми виноградом беседками, где стояли мягкие диваны и столики, а на полу лежали расстеленные ковры и подушки. В некоторых дворах у местных вельмож были даже бассейны, отделанные мраморной плиткой и мозаикой. Там искрились искусственные ручейки и водопадики, дающие такую нужную прохладу и отдых своим хозяевам и их гостям во время длинного жаркого дня или же душного вечера.

Именно в такой дворик и ворвались по приставленным лестницам и просто по спинам товарищей Апшеронские егеря. Бабах! – первым выстрелом с забора Лёшка уложил того турка, что стоял у открытой двери в дом.

– За мной! – отдал он команду и первым спрыгнул вовнутрь двора. – Быстрее, теперь, главное, быстрее!

Нельзя было терять ни секунды, пока осаждённые не опомнились! Если только турки закроют вот эту вот внутреннюю дверь, то его ребята окажутся здесь все как на ладони, и их просто-напросто перещёлкают одного за другим из этих окон.

Из двери выскочил турок в кафтане и больших шароварах, в его руке было зажато диковинное ружьё с длинным стволом и широким необычного вида прикладом. Турок, ошарашенный от вида несущегося на него русского с кинжальчатым штыком на перевес, резко остановился и попытался прикрыться ружьём. Хрусь! – кинжал фузеи вошёл турку в грудь, и он завалился назад, увлекая за собой и ружьё Лёшки. Тот выпустил его из рук и, низко пригнувшись, прыгнул в проём двери. Эта низкая стойка, как видно, Лёшку и спасла – две пули, которые должны были пробить его грудь, свистнули, пробив лишь шляпу. Бах, бах! – разрядил он пистолеты в двух турок с уже разряженными ружьями. Один из них свалился на пол, а второй, с перебитой рукой, резко развернулся и бросился по лестнице наверх, истошно при этом вопя. Лёшка выхватил шпагу и бросился вслед за раненым, а сзади, громко топая, забегали в дом его егеря.

– Ruslar! Orada Ruslar içeri girdi! (Русские! Там русские ворвались! – тур.) – истошно орал раненый, пытаясь спастись в верхних комнатах дома.

– Ruslar herkesi öldürüyor! Kendinizi kurtarın, çabuk uzaklaşın! (Русские убивают всех! Спасайтесь, убегайте скорее! – тур.) – орал вместе с ним и Лёшка, поднимаясь вплотную за турком.

Ошалевший от непонятной ситуации, первый турецкий воин чуть-чуть помедлил с ударом сабли в выскакивающего с истошными криками на турецком русского и его самого пронзили шпагой.

Трое оставшихся в комнате турок бросились на Лёшку разом и обязательно бы его все вместе зарубили, но первый удар сабли принял на штык своей фузеи выскочивший с лестницы Тимофей, ещё двоих расстреляли разом Фёдор с Игнатом. А уже потом они все вместе добили и последнего оставшегося в живых, раненый же ранее турок выскользнул в это время в другую комнату, и его истошный вой слышался уже из глубины второго этажа.

– Дверь входную на улицу откройте, пусть гренадёры на подмогу заходят, – крикнул вниз с лестницы Лёшка.

– Урах! Корк! – послышался за его спиной крик атакующих турок. Затем раздались один за другим несколько выстрелов, и его оттеснили к лестнице Фёдор с Тимофеем, сами отчаянно отбиваясь штыками от целой дюжины османов. У Фёдора сильно кровило разорванное ухо, Тимоха был без картуза, и на его лбу багровела огромная шишка. С таким трудом отвоёванную комнату второго этажа пришлось бросить, и самое плохое, что в ней оставался их артельный товарищ Игнат. Троица скатилась вниз по лестнице, а навстречу им, заполняя помещения первого этажа, врывались усачи в гренадёрках.

Эх, чуть-чуть бы пораньше, – с досадой подумал Лёшка, перезаряжая пистолеты. – Стойте! Не лезьте туда! – только и успел он крикнуть, как двоих сунувшихся на лестницу солдат изрешетили сверху турецкие стрелки.

Весь первый этаж был за русскими, но что делать со вторым, Лёшка теперь не знал, без больших потерь эту лестницу было не взять, и он опять пожалел, что у него нет хотя бы пары гренад. Выскочив за дверь во двор и вырвав штык фузеи из убитого, он оглядел двор – есть длинная лестница! Около небольшого сарая стояла, как видно, используемая в хозяйственных нуждах широкая лестница, её длины вполне должно было хватить до бокового окна дома, и это сейчас был хоть какой-то шанс.

– Так, заряжайте пистолеты, и давайте штуки четыре мне! – скомандовал он своим егерям, а потом обратился к молоденькому прапорщику из гренадёр: – Ваше благородие, я сейчас по этой лестнице к тому боковому окошку поднимусь, что как раз на лестницу второго этажа смотрит. Ваши богатыри, как я только палить начну, пусть только не медлят и сразу же по лестнице дома вверх несутся. Думаю, у них будет пара секунд на это, пока тут турки меня прижучить захотят, ну а мои стрелки ваших ребят тоже поддержат.

Высокий и курносый прапорщик смотрел на Лёшку как на сумасшедшего.

– Вы это серьёзно, сержант? Да вас же там враз подстрелят! – покачал он ошарашено головой.

– А-а-а, – махнул Лёшка рукой и начал рассовывать перезаряженные пистолеты за пояс, – Бог не выдаст, свинья не съест! – и подмигнул офицеру.

Предприятие действительно было весьма рискованным, но другого выбора сейчас просто не было. Лишь бы все команды солдат сработали слаженно, как и договаривались.

«Ну, понеслось!» – подумал он про себя и резко свистнул.

В доме загалдели и заревели во всю мочь:

– Ура-а-а!

– Давай! – Лёшка махнул рукой, и, пока турки отбивали мнимый штурм русских на внутренней лестнице второго этажа, четверо егерей приставили к боковому окну переносную. А шестеро в это время стояли внизу, страхуя командира и держа под прицелом окно.

«Лишь бы кто-нибудь не выглянул, лишь бы не выглянул! – твердил Егоров про себя, стараясь прижаться к самой стене. Ну вот и створка окна, Алексей достал два пистолета из кобур и взвёл на них курки, потом взвёл все те, что были на поясе. – Не дай бог, зацеплю курок, и какой-нибудь самопроизвольно там сработает, без наследника ведь тогда останусь», – подумал он, и эта идиотская мысль почему-то показалась ему в этот момент очень смешной, что поделаешь – нервы!

Он резко поднялся и навскидку, вообще даже не целясь, пальнул разом из двух стволов в мелькающие в комнате фигуры. Затем, тут же выхватив очередную пару, разрядил их в туман из сгоревшего пороха, и ещё одну пару – уже в набегавшие к окну фигуры. Наверху раздались крики, а Лёшка летел по лестнице вниз, сдирая на перекладинах ладони. Бах! Бах! Бах! – хлопнули выстрелы прикрывающих его егерей, и он выпрыгнул с середины лесенки на камни двора, тут же уходя перекатом к стене, а затем уже по-собачьему, на четвереньках забегая за угол дома.

Хлоп! Хлоп! – раздались два выстрела сверху, и в то место, где он только что был, ударили разом две пули.

«Всё, он жив!» – с лица, по спине текли крупные капли пота. Лёшка сидел с широко открытыми глазами, прислонясь к перилам лестницы дома, и заполошно дышал, а вверху, на втором этаже дома, уже ревели гренадеры, прокладывая себе штыками дорогу из одной комнаты в другую. Через пять минут всё здание было в руках у русских, а основное подразделение штурмующих уже пробило себе дорогу на очередной уличной баррикаде, прорываясь вперёд к цитадели.

– Твой, сержант? – перед ним стоял недавний знакомый прапорщик и отряхивал пробитый пулями Лёшкин картуз.

– Мо-ой, – вздохнул тот, принимая свой покалеченный головной убор.

– Экий ты отважный и ловкий-то, – усмехнулся молодой офицер и протянул ему руку. – Алексей Бестужев из Черниговского полка!

– Алексей Егоров из Апшеронского! – ответил ему Алексей. Лицо прапорщика явно располагало к себе.

– Ого-о, тёзка, так ты из первой армия Румянцева! – протянул тот с удивлением. – То-то же, я смотрю, у вас всё лица какие-то мне не знакомые и погон вон жёлтый, не как у всех наших егерей, – и он кивнул на левое плечо Алексея.

– Ну да-а, – протянул Егоров в ответ – К вам вот под Бендеры на подмогу прислали, да мы так-то и сами сюда напросились, чтобы у себя там в безделье не сидеть. Не ожидал я, что у вас тут так жарко будет, небось, похлеще, чем даже под Кагулом.

– О-о, так ты там тоже был?! – заинтересованно воскликнул прапорщик. – Вот это дело так дело, вот это я понимаю, баталия! Двадцать тысяч против ста пятидесяти, и ведь побили осман! Шестьдесят знамён, триста пушек в трофеях, это ж надо! Ваш-то полк хоть захватил какое-нибудь знамя или орудие? – спросил он с улыбкой Лёшку.

Рядом с ними уже кучковались команды из егерей и гренадёр, а среди солдат уже слышались незлобивые шутки и взаимные подначивания. Егеря, устало перебрёхиваясь с соседями, занимались при этом привычным для них делом – проверкой и перезарядкой личного оружия.

– Ваше благородие, разрешите, – обратился к гренадёрскому прапорщику Карпыч, протягивая Лёшке его подобранные и уже заряженные пистолеты.

– Валяйте, братец! – усмехнулся тот милостиво, наблюдая, как егерский сержант убирает оружие в такие занятные боковые кобуры.

– Ляксей Петрович, вас наши артельные наверх покорно просють, там Игнатушка наш, – и Карпыч судорожно дёрнул шеей.

– Простите, Алексей, – кивнул гренадёру командир егерей и побежал вслед за пожилым солдатом.

Алексей протиснулся в угол сквозь плотную толпу своих Апшеронских егерей. Все его артельные стояли без своих картузов, уставившись с угрюмыми лицами в одну точку. В огромной луже крови на полу лежал обезображенный труп Игната без головы. Весь его когда то, ранее, зелёный кафтан был теперь изодран в клочья, и через его прорехи и порезы были видны многочисленные раны на теле.

– Всего ведь гады изрубили, ещё живого резали Игнатушку, да, похоже, шибко мучили перед смертью страдальца! Это что это за звери-то они такие? – проскрипел Карпыч каким-то тусклым и пустым голосом.

– Прости, Игнат, не уберёг я тебя, – прошептал Алексей. – Голову его найдите, тут она должна быть! – отдал он команду своим егерям. – Ищите лучше, никто из турок из этого дома не смог с ней уйти.

Голову нашли в соседней комнате, она лежала в кожаном мешке с ещё одной, в ней гренадёры опознали голову своего погибшего в рукопашной схватке у вала поручика. Тело погибшего бережно снесли во двор и прикрыли шёлковой занавеской.

– Становись! – скомандовал Лёшка своему егерскому плутонгу. – Всем привести себя в порядок, проверить оружие и амуницию! – звенящим от ярости голосом скомандовал Алексей. – Сейчас мы пойдём и отомстим им за нашего Апшеронца! Всем разобраться по парам: один бьёт и уничтожает цель, другой при этом хоронится и заряжается. Всё! Вперёд, братцы!

Два десятка егерей ринулись по улице вдогонку за атакующими пехотными порядками.

Ближе к центральной цитадели османы, поняв, что уже не могут удержать русские штурмовые колонны, начали поджигать здания. Огонь постепенно начал охватывать город, но и через него разъяренные большими потерями части второй армии Панина сумели пробиться к последней турецкой твердыне. Именно в это время и была сорвана последняя попытка врага ударить русским в тыл, а их отряд был уничтожен и частично пленён. Потеряв последний шанс отбиться от русских, Эмин-паша запросил капитуляцию. Двенадцать тысяч человек сложило оружие, а семь тысяч было убито в ходе штурма. В крепости взяли 348 пушек и десятки знамён.

Всех пленных и горожан вывели из горящего города в поле. Войска спасали женщин и детей, выводя их из домов и из всех тех убежищ, где они прятались. Кутузов Михаил Илларионович лично руководил их спасением и даже получил, по воспоминаниям современников, ожоги. Среди спасённых была и Сальха, мать будущего крупного русского поэта XIX века Василия Андреевича Жуковского.

– Отходим, ребята, отходим, – поторапливал своих егерей Лёшка.

Впереди них с мешками в руках, узлами, какими-то тряпками, с детьми на спинах и в руках отходили к окраине города толпы мирных жителей. Многие русские солдаты сами помогали беженцам, неся детишек. С населением войска не воевали, по-своему горячо и совершенно искренне жалея простого человека. А за ними по пятам шло яростное пламя, пожирая дома и целые улицы.

Плутонг Алексея выносил помимо этого на себе двоих своих погибших и троих раненых бойцов. Из того злого дома, где ранее погиб Игнат, Лёшка захватил с собой и то странное, так его удивившее ружьё убитого им на пороге турка. В длинном и массивном его стволе виднелись многочисленные глубокие нарезы, и вообще, занятная была это штукенция.

Огонь буйствовал в городе три дня, все его строения сгорели, и на месте ещё совсем недавно богатого и шумного города дымились теперь лишь почерневшие развалины. С этого момента Бендеры потеряли гордое звание неприступной османской крепости на северных границах империи.

Русская армия потеряла во время штурма более двух с половиной тысяч человек убитыми и ранеными, а всего за время осады ею было потеряно более шести тысяч человек, почти пятая часть от всего войска. Такие большие потери и разрушение города произвели весьма неблагоприятное впечатление в столичном Санкт-Петербурге и сильно приуменьшили значение великой победы, купленной такой высокой ценой. Императрица Екатерина II сказала: «Чем столько терять и так мало получать, лучше было и вовсе не брать Бендер». Но тут она, конечно, сильно погорячилась. Падение такой стратегически важной крепости в северо-западном Причерноморье сильно ударило по всему престижу Турции. В Стамбуле даже был объявлен траур по этому поводу, а всё Днестровско-Прутское междуречье перешло под контроль русской армии. Её успехи убедили татар Буджакской, Едисанской, Едичкульской и Джабульской орд отложиться от Порты и принять покровительство России.

В осаде Бендер в чине хорунжего принимал участие Емельян Пугачёв. Удивительно, но буквально через четыре года именно генерал-аншефу Панину будет поручено усмирение мятежа своего бывшего подчинённого. Вскоре после его назначения повстанческая армия Пугачёва была разбита, а сам он попал в плен. За это генерал получил похвальную грамоту от императрицы, золотую шпагу с бриллиантами, алмазные знаки к Ордену святого апостола Андрея Первозванного и 60 тысяч рублей «на поправку экономии». Бывший же хорунжий донского казачьего войска получил скорый суд, плаху и топор.