Глава 10. Под Журжи

О дальнейшем преследовании беслы речи сейчас уже не было. Вымотались за время этой гонки все до измождения, и Лёшка разрешил отряду вставать на ночёвку. Нужно было по чести похоронить всех павших и хорошо отдохнуть после этих бессонных суток гонки и только потом уже можно было идти на соединение со своими.

– Ваше благородие, это вам тут принёс я, – глухо проговорил казачий урядник, пряча глаза, и подал Егорову окровавленную шапку с того зарубленного казаками «волка».

– Вы же их хвосты к себе на шапки нашиваете, уже чуть ли не половина вон с ними ходит, ну вот, значится, и этот вам тоже пригодится.

– И это ещё вот от нас всех для вас лично, – и стоявший рядом пожилой казачина с багровым шрамом на лице протянул красивый кинжал в серебряной оправе. – Кавказский, вашбродь, чистый дамаск. Не побрезгуйте уж казаками…

– Спасибо, станичники, – сделал поклон Лёшка и, открыв лезвие, поцеловал его. Давайте, что ли, хлеб-соль вместе разделим, небось, воевали-то ведь тоже все вместе?

– А как же, – крякнул казачина, – вот и по Богдаше тризну справим, всё как положено, честь по чести будет. И это, спасибо вам, вашбродь, что сдержали давеча от наскока за вон этими, – и он кивнул на шапку из меха волка, что мял в руках Алексей.

Трофеи разделили по справедливости. Беслы, конечно, были вооружены отменно. У каждого из гвардейцев султана было традиционное вооружение кочевников в виде луков, копий и сабель. Но все они также имели при себе и единообразное огнестрельное оружие.

– Карабины вы себе забирайте, а все пистоли и кинжалы нам. Сабли поровну поделим, у меня вон все унтера с неудобными тесаками ходят, – определялся с захваченным Егоров и казачий старшина.

Возражений не было, десять захваченных гладкоствольных укороченных карабинов французской системы были мечтой любого казака, и здесь они перевешивали собой всё. Егерям же они были ни к чему, своего «гладкоствола» им и так хватало, а вот «холодняк» был им, конечно же, нужен, у интендантства ведь его ни за что не выпросишь, все уральские и тульские клинки шли сейчас на вооружение кавалерии и господ офицеров.

Ночь прошла спокойно. Караулили себе хорошо. Было серьёзное опасение, что под утро опять нагрянут «волки», но как-то обошлось. Видать, сама хорошо обжегшись, ушла их потрёпанная полусотня к своим основным силам зализывать раны. И небольшой сводный отряд егерей и казаков, пройдя вёрст семь по лесной дороге, достиг края леса безо всяких приключений. Теперь предстояло держаться к западу, где основные силы русской армии громили в это время окружённую группировку турок в лесу. Ахтырский гусарский и Третий донской казачий полки отрезали её от Журжи с тыла и в сражении с той иррегулярной кавалерией, что на этот момент была под руками у турок, сначала принудили её к отступлению, а потом и вовсе рассеяли по степи.

Конница Пишчевича, преследуя отступающих, вышла к предместьям Журжи, но в это время из крепости вышли большие силы регулярной конницы турок и под их давлением, всемерно сдерживая неприятеля, сводный русский отряд снова оттянулся к северу к основным силам.

Егерский батальон Давыдовского с парой спешенных сотен казаков перекрыли с юга две основные дороги в лесном массиве и сбили два заслона неприятеля.

Как и предполагал главный русский штаб, неприятеля, узнавшего об окружении, охватила паника, и основные силы генерала Олица, разом ударив с севера, буквально за один день смели всех на главном направлении. Русская армия выходила на оперативный простор к Дунаю, и остановить её уже было некому. Впереди была крепость.

Отряд Егорова шёл краем лесного массива. Уже два раза на него натыкались небольшие отряды турецкой кавалерии, но получив дальние злые залпы штуцеров, разворачивались и уходили дальше. Один только раз пришлось скрываться в лесном массиве от двух сотен лёгкой конницы – акынджи, вынырнувших из-за перелеска. Казаки спешенным порядком отступили в лес первыми, а за ними, дав несколько хлёстких залпов, уходили, пятясь и отстреливаясь, егеря.

Сотни покрутились у опушки, подобрали своих раненых и убитых, но внутрь леса лезть всё-таки не рискнули. Слишком неопределённая была обстановка вокруг, а ну как сюда нагрянет русская конница и перекроет им здесь выход из леса, тогда уж им точно не поздоровится. И акынджи, повизжав и дав несколько выстрелов для порядка и острастки, ускакали прочь.

– Наши, наши! – радовались егеря, глядя с холма на проходящую внизу массу войск. Шли плотными порядками гренадёрские батальоны, хлюпая по грязи своими высокими сапогами. Со злыми матерками вытаскивали из глубокой промоины своего бронзового единорога артиллеристы. Скакали туда-сюда вдоль колонн вестовые.

К команде подлетела дозорная сотня из Первого донского полковника Иловайского. Станичники разглядели рядом с егерями знакомых казаков из Третьего донского полка Янова и давай тогда горланить да подначивать друг друга.

– Особая отдельная команда главного квартирмейстерства армии, прапорщик Егоров, – доложился подъехавшему подъесаулу Алексей.

– Выходим к своей армии из восточного прорыва. Сами состояли в сводном отряде полковника Пишчевича.

– Первый донской полковника Иловайского, подъесаул Бисоренко, – представился старший дозора. – Как же, прапорщик, слышали про вас, как вы там через турка пробились по старому тракту, а потом неприятелю в тыл вышли.

– Следуйте в штаб, – и он, крикнув своих, повёл сотню дальше осматривать окрестности.

Восемнадцатого февраля генерал-аншеф Олиц Пётр Иванович двинул русские боевые порядки к крепости. Войска шли тремя основными колоннами. Левой, средней и правой командовали соответственно генералы Гротенгельм, Демолино и Гудович. В промежутках между колоннами следовала русская конница, серьёзно уступающая по численности османской. Впереди и вокруг основных построений рассыпанным строем следовали лёгкие войска из полковых егерей и трёх отдельных егерских батальонов. В промежутках между подразделениями артиллеристы катили полевые орудия, готовясь поддержать пехоту огнём.

Войска шли под грохот барабанов. В каждом русском подразделении ещё с Петровских военных реформ были свои барабанщики. В отдельных командах, ротах, батальонах и полках, везде они были введены в их штаты. И теперь они, как им и предписывалось артикулами, отбивали чёткий ритм марша – 100 шагов в минуту.

Команда Егорова бежала лёгким бегом в россыпной цепи перед Апшеронским полком. Рядом с ними бок о бок бежали их товарищи из команды поручика Куницына. Только там они держались по двое, а в Егоровской были боевые тройки со штуцерником во главе.

Большие массы турецкой конницы выступили навстречу русским боевым порядкам.

– На колено! – отдал распоряжение Алексей. – Примкнуть штыки! Всем огонь без команды, по своему личному прицелу!

Впереди наступающей конной массы вырвались лёгкие всадники из татар и из иррегулярных акынджи. Сквозь всё заглушающий барабанный бой, донёсся их свист и вой.

«Бах! Бах! Бах!» – ударили пушки русских единорогов, и дальняя картечь унеслась со свистом и воем к надвигающейся цели.

Так, лёгкая конница подходит на рубеж огня нарезных ружей. Лёшка прицелился и почти одновременно со всеми штуцерниками нажал на спусковой крючок. «Бабах!» – приклад с силой ударил в плечо, дымное облачко сгоревшего пороха окутало всё вокруг, и в нос шибанул такой знакомый запах.

А руки уже машинально делали отработанную до автоматизма работу. Курок на предохранительный взвод, теперь открыл крышку полки замка, так вижу, кремень исправен, затравочное отверстие чистое, скусываю бумажный кончик патрона и часть пороха из него высыпаю на полку. Закрываю крышку замка, теперь быстро приклад штуцера в землю, а весь порох из патрона в ствол. Мягкий кожаный пластырь крест-накрест на ствол сверху, вдавливаю пулю в ствольный срез, а теперь её осаживаю легонько деревянным молоточком – «тюк, тюк», – вот так. Ну и теперь самая долгая часть работы – забить шомполом тугую пулю до основного порохового заряда. Но времени на это уже не было, турецкая конница входила в зону поражения из гладкоствольных ружей.

«Бах! Бах! Бах!» – раздались залпы егерских гладкоствольных фузей. Где-то ржали поражённые круглыми свинцовыми пулями лошади, кричали и падали с них люди. Лёшке было не до наблюдения за всем этим. Он оглянулся, до русского строя пехоты было ещё шагов семьдесят.

– Всем бегом к каре! – и он резко засвистел в свисток. – Гусев сигнал! – и барабанщик, всегда следующий рядом с командиром, пробил тревожную дробь. В таком грохоте расслышать голос отдельного человека или даже барабана было очень трудно. Но егеря и сами были отменно выучены и теперь неслись, чтобы укрыться от настигающей их смерти.

– Ложись! На колено! – рявкнул Лёшка и первым шлёпнулся в грязь, разворачиваясь в сторону турок.

«Бах! Бах! Бах! Бах!» – строй русского каре окутался облаком дыма. Его плутонги разрядили свои фузеи в смешавшуюся конную массу. «Бабах! Бабах!» – ударили ближней мелкой картечью пушки, перемешивая в кашу всё, что только сейчас было перед строем.

«Ох, как же это страшно, когда над тобой проносится такая туча свинца, а ну вдруг как кто-нибудь из неопытных фейерверкеров да жерло своего орудия чуточку ниже, чем надо опустит, и всё тогда. Аха!» – думал Лёшка, машинально доколачивая пулю в ствол.

Воспользовавшись возникшей заминкой на поле, Олиц кинул вперёд всю имеющуюся у него кавалерию. Гусарские, кирасирские, казачьи и карабинерные полки ударили в дрогнувшие конные порядки врага. Русская кавалерия опрокинула противника и обратила его в бегство.

– Получай! – крикнул Лёшка и выстрелил во всадника с бунчуком. Минута, и перед русским строем остались лежать лишь тела погибших и раненых турок, да ещё конские трупы.

Барабаны ударили снова марш и перезарядившиеся плутонги, пошли вперёд, блестя наточенными штыками.

– В цепь, россыпью! Бегом марш! – скомандовал своим стрелкам Алексей, и егеря побежали перед строем штурмовых колонн.

Русские войска, взяв инициативу в свои руки, быстро продвинулись вперёд и заняли предместья крепости. Турки были обложены по всему фронту и больше уже не могли использовать своё преимущество в коннице, лишившись всякого маневра. Они ещё попробовали было ударить ночью, предприняв вылазку, но были отбиты с большим для себя уроном.

На всех опасных направлениях против них были выставлены орудия и плотные пехотные порядки. Турецкие батареи были с ходу подавлены превосходящей мощью артиллерии русских. Тут очень помогало то, что все их расположение и оборонительные сооружения были уже заранее известны, и атакующие войска действовали по чёткому плану. В осаде войска Олица засиживаться явно не собирались, и в ночь с 20 на 21 февраля был объявлен генеральный штурм.

Под грохот орудий и маршевую дробь барабанов русские войска пошли на штурм батальонными и полковыми колоннами. Атакующий их порыв был настолько стремительным и точным, что турки один за другим бросили свои оборонительные ретраншементы и всей массой ринулись в город. Войска Олица преследовали их по пятам, не давая возможности, остановится и организоваться для отпора. Основная масса отступающих в панике ринулась в сторону главного замка, который находился на одном из островов Дунайской протоки. Командующий турецкой армией приказал поднять мост, чтобы русские не прорвались по нему в цитадель. Тысячи турецких пехотинцев, бросив личное оружие, кинулись вплавь, пытаясь найти спасение на острове. Многие из них так и утонули в холодных водах огромной реки.

Общие потери русской армии при генеральном штурме составили 179 убитых и 820 раненых. Потери турок только лишь убитыми составили более 8 тысяч человек.

Напротив замка были немедленно выставлены русские батареи, которые начали вести непрерывный огонь по противнику. Самыми первыми были подавлены огрызающиеся огнём батареи турок. Затем огонь перенесли на защитные бастионы и на центральную цитадель замка. Шанса отбиться у гарнизона уже не было.

Генералом Олицом был предъявлен ультиматум о немедленной сдаче замка, иначе решительный штурм, и всем смерть!

Отдельная егерская команда занимала место чуть западнее двух длинных Дунайских притоков, и большие заросли камыша, словно заросли бамбуковых джунглей, охватывали тут огромные площади поймы. В двух верстах к востоку лежала крепость Журжи, взятая два дня назад. Вот-вот должен был капитулировать и весь оставшийся гарнизон замка, подвергавшейся непрерывному обстрелу в течение последних двух суток. Прогремевший оглушительный взрыв порохового склада, наделавший множество разрушений в самой цитадели, поставил точку в этом обстреле. Турки запросили капитуляции.

В команде потерь не было, получили лёгкие ранения трое егерей из новеньких, да осколком от разорвавшейся неизвестно чьей бомбы резануло мышцу на ноге у Потапа, и теперь он прыгал на одной, отказавшись на отрез, идти в лазарет. Активных боевых действий здесь больше пока не предполагалось и, зашив да перевязав всем раны, этих страдальцев оставили пока в команде.

– Пара недель стояния тут точно будут, пока всё вокруг здесь уляжется, а потом как доставить на главную квартиру стреноженного Потапа, уже и придумаем, – ответил Лёшка Никитичу на вопрос, что с ним делать.

Сам же он крикнул тройку Живана и направился к ближайшей протоке. Нужно было проверить посты, а потом уже идти для доклада в штаб. Нормально поговорить с самого момента выхода из Бухареста с фон Оффенбергом пока ещё возможности не было. Главный разведчик и «по совместительству» картограф дунайской армии был очень занят подготовкой к штурму и послал Лёшку при встрече «позаниматься немного делом», а не донимать высокое начальство докладами о своих подвигах. О которых, кстати, оно и так было уже весьма так качественно осведомлено.

– В общем, придешь, Егоров, как турки сдадутся, – буркнул усталый от недосыпа немец, и Лёшка, как и было ему сказано, «пошёл воевать турку».

Теперь же вокруг было спокойно, и душа прапорщика требовала определённости.

Оставался ещё для проверки самый дальний пост, где сейчас стояла в секрете тройка Тимофея, и Лёшка, не спеша, шёл к нему, беседуя с Живаном. Серб уже совсем неплохо разговаривал по-русски, да и ранее его легко можно было понять. Очень близки между собой были родственные по своей сути русский и сербские языки, так же, впрочем, как и сама культура и единая православная вера этих братских народов.

Разговор опять зашёл на тему пан славянизма и о формировании единой великой страны под знаменем Российской империи. Последним препонам для этого, по словам Милорадовича, была дряхлеющая оттоманская Порта.

– Нашим армиям достаточно ударить посильнее, и её ослабевшие войска откатятся к проливам, а там и весь край, населённый южными славянами, поднимется на священную борьбу. Сербы, болгары, македонцы, словенцы, хорваты – все разом поднимут знамя войны против турок. Кроме славян их ещё поддержат и греки с валахами, да и со всеми другими народами заодно, проживающими на Балканах, – взволнованно доказывал ему егерь. – А там уже и западные славяне: чехи, поляки и словаки подтянутся, увидев такую силу и вспомнив про нашу родственную кровь.

– Эх, Живан, Живан, чистая твоя душа, – покачал головой Алексей. – Да кто этому осуществиться-то даст? Тут вон только мы голову подняли, и против нас весь запад начал козни строить. В Стамбуле несколько полков нового порядка под присмотром французских офицеров-советников формируются, артиллерийские и ружейные мастерские строятся, и это ещё Австро-Венгрия активно нам палки не начала пока что вставлять. Поляки, так и вообще себя частью славянского мира не чувствуют, им ближе веяния запада, а мы им извечные враги и соперники. По чехам пока ничего не скажу. Да и османы ещё не настолько ослабли, чтобы им легко сдать свои позиции. Век, а то и полтора, с ними точно ещё пободаться придётся, освобождая все братские балканские народы из-под их многовекового гнёта.

– Короче, нам с тобой, Живан, и нашим детям и даже внукам и правнукам точно тут придётся не раз ещё эту грязь месить, – и он кивнул на порядком раскисшую землю.

– Эх, Алексей Петро-ович, ну нельзя же быть настолько пессимистичным, – покачал сокрушённо головой серб и, посмотрев в сторону камышей, вдруг дёрнул командира за руку.

Там, на расстоянии шагов в триста-четыреста колыхалась стена из растений, и, наблюдая с возвышенного берега, можно было видеть в ней порой мелькание чьих-то головных уборов. Учитывая саму высоту зарослей, это могли быть только всадники, и шли они со стороны только что недавно взятой крепости.

Лёшка сдёрнул со спины штуцер и прицелившись выстрелил в того, кто был открыт более чем все остальные.

– Огонь всем! Турки прорываются протокой!

Грохнул штуцер Живана, разрядили в далёкую для них цель свои фузеи Милош с Петаром. Со стороны камышей раздался истошный вой. Стена из растений буквально вспучилась от рванувших с ускорением всадников. На прорыв шло большое конное подразделение, и остановить его здесь было некому. Основные силы русских стояли сейчас у крепости и готовились там принять капитуляцию, а те небольшие конные разъезды, что сновали в этой местности, были уже не в счёт. Загороди они собой дорогу и их бы попросту смело этой турецкой кавалерией напрочь.

Всё это Лёшка прекрасно понимал, но, когда он увидел, как первые всадники взбираются по косогору на берег, а среди них мелькают люди в чёрных кафтанах и в таких знакомых серых шапках из волчьих шкур, всю его логику и осторожность просто выбило из рассудка.

– Это «волки»! Егеря, к бою! – и он судорожно добил новую пулю в ствол.

Пять сотен отборной кавалерии сипахов с двумя сотнями беслы не пожелали сдаваться врагу и, воспользовавшись сильными дымами от пожарищ, проскочили в неглубокую западную протоку, отделяющую остров с замком от другого соседнего острова, сплошь заросшего камышом. А уже с него они нырнули в другой, более узкий рукав и уже после того заросшими плавнями прошли за русский фланг.

Войска Олица уже праздновали победу, и им было не до контроля за этой протяжённой камышовой стороной. Всё должно было получиться у кавалеристов, осталось только выбраться из камыша за тыловыми порядками и затем уйти на запад. А там обязательно найдётся место, где переплыть Дунай будет гораздо проще, и тогда они уже будут у своих. Ведь весь противоположный правый берег реки был сейчас в руках у турок.

«Бах! Бах! Бах!» – частили выстрелы фузейщиков, ведших огонь с убойных ста пятидесяти шагов. «Бах! Бах!» – хлопали редкие выстрелы штуцеров, выбивая цели на выбор. С другой стороны от поста Тимофея тоже хлопнули первые выстрелы. Ещё минут пять и сюда подтянется вся егерская команда. Но было поздно, турецкая кавалерия, выскочив на берег, уходила вдаль. Вдруг с её правого фланга отделился десяток всадников в серых меховых шапках и, рассыпаясь с разворотом в цепь, начал заходить на тройку Живана.

Полусотник узнал в этих четырёх фигурках своих давних врагов из леса и понял, что теперь-то он сможет рассчитаться за погибший там десяток своих людей. Вот они эти зелёные шайтаны, они сбросили свои серые и грязные тряпки, в каких были только недавно, а сейчас стояли в суконных шинелях. Скоро он порубает их всех! И полусотник издал гортанный крик, закручивая саблю.

«Бах, бах, бах, бах!» – четыре ствола выплюнули свинцовую смерть навстречу беслы. И к маленькому ощетинившему штыками каре егерей подлетело уже теперь только шестеро «волков». Лёшка отбил первый удар сабли штыком, принял на ствол второй, выбивший аж сноп искр из его стали, затем третий. На! И он вогнал штык штуцера в ногу ближайшего кавалериста, пробивая её насквозь и вонзая остриё ещё глубже в лошадиный бок. Жеребец вздыбился и, заваливаясь, подмял под себя седока. А по левому плечу взрезая кожу, вскользь ударил первый сабельный удар. Лешка выхватил пистолет и разрядил его прямо в лицо всадника.

– Аа! – проорал окровавленный Живан и вогнал штык в бок ещё одному кавалеристу.

Этих шайтанов было не просто так взять, они не хотели бежать как испуганные пехотинцы и отчаянно сопротивлялись. Всадники мешали друг другу, крутясь перед штыками, и осыпали русских ударами сабель. Вот командир этих шайтанов завалил одного джигита, вогнав ему и его коню штык по самое основание, а затем застрелил другого из пистолета. Крутанувшийся полусотник резко рубанул по голове соседнего с ним егеря и сиганул сверху прямо на русского офицера. Он бы его убил, но как хотелось привезти этого страшного шайтана живым и уже потом, при всех соплеменниках содрать с него лично кожу. Тогда ему точно забудут потерю людей, и он смело сможет смотреть в глаза старейшинам в своих родных горах.

Лёшку сбило тело, вылетевшее из седла, командир «волков» с лёту подмял его под себя на землю. «Бац, бац, бац», – беслы, схватив его обеими руками за отвороты шинели, теперь остервенело вбивал голову в грязь. Была бы земля просохшей – хана прапорщику пришла бы совсем скоро. Но эти мокрые и грязные брызги привели уже заметно посмурневшего Лёшку в чувство. И он, рванув пальцами левой раненой руки смуглую щёку всадника от себя, раздирая её кожу ногтями. Ему удалось немного отодвинуть вверх эту покрытую волчьей шапкой голову. Лёшка напрягся и что есть сил хлестнул боковым ударом полу сотника в висок, а затем ещё и ещё раз! Тот выпустил отворот шинели и потянулся к Лёшкиной шее.

Левая рука онемела от потери крови и уже не могла сдерживать противника. – Cariye, pis pis domuz! (– Наложница! Свинья вонючая! (тур.)), – выплюнул он те первые ругательства, что только пришли ему на ум из турецкого, брыкаясь при этом, сколько только было мочи.

Джигит взвизгнул и, выхватив из-за пояса свой кинжал, резко ударил им Егорова в грудь. Удар был направлен в сердце, но, чуть отклонившись от толчка, он ударил под углом в «кагульскую медаль», нацепленную под шинелью и уже сбитый в сторону, пробил наискосок грудную мышцу, а потом ударил в ребро и ушёл в бок.

Резкая боль обожгла сознание, и Лёшка, уже нащупывая свой гольбейн, рванул его резко из ножен и всадил его противнику в область поясницы. Уже подбегавшая к месту схватки команда разрядила свои ружья в уносящихся стремглав двух всадников. Те только сильнее пришпорили лошадей и ещё ниже прижались к их холкам.

На поле лежало четверо, на самом месте схватки три трупа беслы, один раненый был прижат к земле павшей лошадью и теперь, яростно рыча, всё никак не мог из-под неё выбраться.

Милош был мёртв, сабля разрубила его череп почти что наполовину. Петар сидел с окровавленной головой около Живана, лежащего в беспамятстве в грязи, и он, постанывая что-то, ему нашёптывал. Откинув с тела командира убитого им полусотника, егеря сгрудились вокруг.

– Жив, жив, нуу же, живой?! – бешено вращая своими чёрными глазами, к ним подбежал Цыган и упал на колени рядом.

– Да живой, живой, дышит их благородие! – строго сдвинул брови Макарыч. – Не ори ты, Федька, тута, шёл бы вон да носилки бы лучше сделал по-быстрому. Погляди ещё тама, чтобы воды грели больше! – и, глянув, как тот резко вскочил с места и унёсся в сторону лагеря со всей своей тройкой, только лишь покачал головой вслед – Бегают, вишь, тут орут баламуты, грязью ещё брызжуть. – А ну, отошли отсель все, только Никитич пусть рядышком с Ляксей Петровичем остаётся! Командиру покой сейчас нужен и чистый воздух, а не ваш щенячий скулёж!

В лагере особой егерской команды, чуть в сторонке от походных палаток дымили сырыми дровами костры, на которых варился неизменный уже кулеш, и запекалась да жарилась на углях конина. С провизией проблем у армии не было. В крепости её было взято с избытком, много было побито и покалечено лошадей. Стояла сырая и промозглая погода, самое начало весны здесь было временем холодных ветров, дождя и грязевой хляби. Хотелось уже поскорее двинуться на свои квартиры в Бухарест, к основательной крыше над головой, жарким очагам в домах да к горячим печам. Армия готовилась уже выступать в путь, но всё время находились какие-то причины для отсрочки, и войска ждали, ворча у своих бивуачных костров.

Лёшка лежал с другими ранеными в самом большом шатре, упёртым ушлым Цыганом неизвестно у каких разинь. Сейчас их тут было внутри трое, остальные с лёгкими ранениями находились среди своих товарищей. Лежать безвылазно на одном месте никому не хотелось. Вчера только отсюда сбёг уже оправившийся от ран Петар. И соседями у Алексея были посеченный Живан да ещё хромой Потап. Последний уже было выздоровел, но, видать, занёс в рану на ноге грязь, и её снова пришлось резать и чистить.

– Как только дохтор ногу не отпилил? – с содроганием вспоминал кадры из посещения армейского лазарета егерь. – При мне «вжик, вжик» – одному ногу, а другому руку отрезали, ужасть просто, ваше благородие!

– Это даа! – кивнул Егоров. – Тут проще бывает отрезать, чем потом всего в землю закапывать. Сам же знаешь, Потапка, как мушкетная пуля кости при ударе мозжит. Всё в месте попадания свинца потом размолото бывает.

– Ох, не дай бог, Ляксей Петрович, во время боя-то о том не думается вовсе, да зато потом, как уже насмотришься на всё это. Вот ведь где страх-то! Да и правильно мужики говорят, не нужон ты никому инвалидом-то, лучше уж это самое чик и всё, лишь бы сразу, без мучений!

– Да хватит тебе уже причитать, – проворчал Живан. – Живой сам и то ладно. Меньше бегать будешь, говорили же тебе – береги рану!

В это время откинулся полог, и в шатёр заглянул дядька Матвей. Никитич оглядел всех и таинственно подмигнул командиру.

– Ляксей Петрович, тама начальство к нам пожаловало, опять его высокоблагородие из баронов, смурной весь какой-то, сюды идёт.

Лёшка сморщился, как от зубной боли, и машинально огляделся вокруг. Спрятаться было некуда. Придётся опять принимать выволочку от недовольного начальства. В прошлый раз фон Оффенберг ни в чём себе не отказывал, ругая «самонадеянного, глупого мальчишку, которому, похоже, слишком рано дали офицерский чин и доверили к тому же ещё и целую команду отборных стрелков». Пришлось даже выносить на чистый воздух других раненых, «чтобы те пока проветрились» и не слышали, как чихвостят их уважаемого командира. Со всем сказанным неожиданно эмоциональным Генрихом Фридриховичем Лёшка был, конечно, согласен. Кинулся он с тройкой егерей против конного отряда глупо и неосмотрительно, но вот анализируя всё уже в сотый раз «и положа руку на сердце», признался самому себе – повторись такое опять, и снова бы он не удержался от мести. Правда, может быть, дрался бы лучше и не проглядел бы того прыжка резкого полусотника.

– Здрав будь, Алексей Петрович! – усмехнулся, щурясь в лукавой, усмешке господин подполковник, входя в егерский лазарет. Лёшка, побледнев, присел, а двое раненых попытались было выползти со своих мест.

– Лежите, братцы, лежите, я сказал! – приказал им барон и присел на чурбачок. – Да не буду я ругаться ныне, успокойтесь уже, – и подмигнул Лёшке.

– Чай всё уже услышал про себя в прошлый-то раз, да, прапорщик? Да и небось, не только ты «уши грел»? – и он поглядел с усмешкой на егерей. – Ладно, дело прошлое, для порядку надо такое иногда, чтобы своей башкой иногда думал, как настоящий командир, и за себя, и за своих людей. Всё, всё, всё, сказал же, больше не буду, – кивнул он, увидев, как все опять напряглись.

– Ладно, я что зашёл-то! Через два дня армия снимается и уходит отсюда в Бухарест. Тут в Журжи останется только небольшой гарнизон. Вам с интендантства я выхлопотал две подводы. С этим сейчас туго, и их то еле-еле нашёл, ну да о том ладно. В общем, скажешь о них своему Никитичу, он у тебя солдат ушлый, сразу же смекнёт, к кому там ему нужно обратиться. Да у него и самого уже давно там хорошая такая тропка набита, – и он опять улыбнулся.

– По поводу твоего последнего боя, где тебя чуть было не придушили! Тихо, тихо, прапорщик, не суетись, – усмехнулся барон, увидев, как возмущённо встрепенулся раненый. – Тебе сейчас никак нельзя дёргаться, а то ребро как надо не срастётся. Ну так вот, всего насчитали мы полтора десятка трупов у камышей, и десять из них были из беслы. Кстати, странно, ни у одного из них не было на головах традиционных этих волчьих шапок, зато вон все твои с серыми хвостами на картузах щеголяют. Ну да и пусть щеголяют, на то теперь отдельное разрешение от командующего для вас получено. В форме особой команды прописано это как отличительный знак, теперь до вас ни один комендантский патруль не докопается. Цени, Лёшка!

– Спасибо, ваше высокоблагородие, – пробормотал смущённо Лёшка.

– Спас-ибо, – словно пробуя на вкус это слово, повторил главный разведчик.

– Должен будешь, Егоров! Ладно, того джигита, которого вы, как бабочку, штыком пришпилили к коню, мы худо-бедно, а всё же допросили. Сам понимаешь, есть у нас свои методы молчунов расспрашивать, – и он чуть помрачнел, как видно, вспоминая что-то из неприятного.

– Этот отборный эскадрон из полка беслы, охранявший ранее самого султана, прибыл сюда только в январе. За ним сюда должны были подойти отборные части янычар из самого Стамбула, ну да видно, не успели они немного. Сами беслы родом из восточной Турции и, как я понял, из какого-то племени то ли огузов, то ли туркоманов или вообще кара клобуков. У них там союз племён из нескольких народов проживает. В общем, хорошие это воины, и собранные в один полк, они составляют часть личной гвардии султана. Всё, что он нам поведал, вам, егерям, конечно, того знать не нужно. Скажу только, что из всех наши родов войск всех больше беслы уважают зелёных шайтанов, и я надеюсь, вы понимаете, о ком сейчас идёт речь. От их эскадрона осталась теперь только половина. И наш командующий себе отметочку о том сделал.

– Так что от его лица объявляю вам, господин прапорщик, благодарность за грамотные… хм… – иронично хмыкнул подполковник. – Ну ладно, за грамотные действия команды по отвлечению противника от направления главного удара, окружению и разгрому его в лесном массиве, а также за истребление трёх десятков отборных воинов из султанской гвардии.

– Прошка, а ну-ка, поди сюда! – рявкнул барон в сторону выхода, и в шатёр заскочил капрал в пехотной форме, держащий в руках два новеньких штуцера.

– Это тебе от самого командующего в подарок, знает, так сказать, что наш кот сметану любит, – улыбнулся барон, наблюдая, с каким восторгом и горящими глазами гладит Егоров эти ружья.

– Ну ладно, поправляйтесь, господа егеря, – подмигнул он раненым и, козырнув Алексею, вышел из шатра.

Двенадцать! Двенадцать вместе с этими двумя теперь нарезных стволов в команде, да даже тринадцать, если учесть ту переделанную оружейником Шмидтом огромную винтовку.

«Мечты сбываются, – подумал Лёшка, щёлкая курком штуцера. – Вот ведь лис-то господин барон, знает, как и чем замотивировать человека!»