Глава 24

— Автобус прибыл на конечную станцию «Автовокзал»!

— Сынок, тележку выкатить не поможешь?

Пожилая женщина безуспешно пыталась поднять с сиденья тяжёлый рюкзак. Сквозь его грубую ткань во все стороны выступало что-то продолговатое.

Рядом с женщиной стояла двухколёсная тележка, а на ней — большая клетчатая сумка.

Я подхватил рюкзак — он весил килограммов тридцать, не меньше! И как только хозяйка с ним до автобуса добралась?

— Что там у вас? Камни?

— Кабачки, будь они неладны! Уродились в этом году — девать некуда! Вот, домой везу, буду икру крутить.

Свой пустой рюкзак я держал в руке, а рюкзак женщины закинул за спину. Свободной рукой ухватил ручку тележки.

Женщина заохала:

— Спасибо, сынок!

Я спустился по ступенькам автобуса, волоча за собой тяжёлую тележку.

— Куда вам теперь?

— На электричку, — ответила женщина. — Дача у нас с дедом в Киселёво. Дед остался клубнику поливать, а я в город на пару дней. Перекручу кабачки, и обратно.

— Что же вы в Киселёво на автобус до Ленинграда не сели? Зачем через Волхов-то поехали?

— Да мне от автобуса до дома неудобно добираться. А тут сын встретит на вокзале, если не забудет. Я уж говорила ему, да ведь он как — закрутится с работой, и позабудет всё.

Равномерно причитая, женщина спешила за мной в сторону пригородной платформы. Я вкатил тележку на пандус и покатил вдоль белой полосы, которая отмечала опасную зону.

— Вам в какой вагон удобнее?

— Мне бы поближе, сынок — в первый, или во второй.

— Ну, идёмте!

Мы миновали длинное здание вокзала с широкими арками, выводящими с перрона на привокзальную площадь. Дальше был небольшой сквер. В восьмидесятом году здесь установят паровоз, который доставил в Ленинград первый эшелон с хлебом после прорыва блокады.

Мой дед работал машинистом на таком паровозе. Он тоже водил в Ленинград эшелоны с мукой. Его паровоз был не первым, а последним. Последним перед тем, как кольцо замкнулось.

Полтора страшных года дед провёл в осаждённом городе. Я не слышал его рассказов — он умер, когда мне исполнилось полтора года. Знаю только, что дедушку вывезли по льду Ладожского озера в кузове полуторки. И едва он встал на ноги — как снова пошёл на паровоз.

После войны у него появилась странная привычка. Он пил кипяток. Ставил на плиту алюминиевую кружку с водой. Когда вода закипала и начинала булькать — бросал в неё щепоть заварки, брал кружку за ручку голыми пальцами и сразу пил. А если чай хоть немного остывал — ставил его на плиту и снова грел.

Об этом мне рассказала мама. И я тогда подумал, что блокадная зима каким-то странным образом поселилась внутри дедушки и не уходила до самой его смерти...

— Спасибо, сынок! Вот здесь тележку поставь! На скамейке электричку подожду.

— А когда она будет?

— Да, вроде, через час.

Я опустил на скамейку тяжёлый рюкзак. И вдруг словно что-то стукнуло в голову. Перед глазами, как наяву, встала картинка.

Комната небольшого дома. Яблони в саду шелестят листьями, тихо скребут ветками по стеклу. По дощатому полу мечутся блики утреннего солнца.

Дед сидит за столом, опустив голову, и спит. Возле его локтя лежит форменная фуражка. Рядом стоит та самая кружка с чаем.

Дед только что из поездки, он устал. Мама с отцом на работе, а меня на лето забрали из садика и отдали на попечение бабушки. У бабушки хорошо — у неё есть пёстрые куры и чёрный с рыжим пёс Полкан. Я его уже не боюсь и даже кидаю ему кусочки хлеба. Полкан жадно глотает их и просит ещё, неистово виляя хвостом, а мне смешно.

Я тихо катаю по полу трёхколёсную машинку, которую подарила мне тётя из Ленинграда. Тётя Рая — жена старшего брата мамы.

Вообще-то, у машинки было четыре колеса, но одно отломалось. Теперь машинка ездит плохо и заваливается набок.

Бабушка на кухне моет посуду. Я слышу, как звенят тарелки и гулко падает вода из рукомойника на дно жестяного ведра.

— Б-ж-ж, — говорю я и толкаю машинку.

Машинка едет по дуге и ударяется в ножку стола.

Дедушка вздрагивает и просыпается. Берёт кружку с чаем, делает глоток, морщится.

— Кеня! — зовёт он бабушку, — Чай-то совсем остыл!

Мою бабушку зовут Акулина. Она ставит тарелку в стопку и входит в комнату.

— Сейчас, Саша! — говорит бабушка.

Берёт кружку с остывшим чаем и уносит. Через открытую дверь я вижу, как бабушка ставит кружку на плиту. И ручка у кружки вовсе не голая — она плотно обмотана подпалённой тряпочкой.

Бабушка приносит кружку обратно, но дедушка уже снова спит. Бабушка вздыхает, ставит кружку на стол и гладит деда по седым кудрям.

— Андрюша, — говорит она мне, — шёл бы ты на улице поиграл!

— Молодой человек, вам плохо? — услышал я встревоженный голос.

Открыл глаза и обнаружил, что сижу на скамейке рядом с рюкзаком, полным кабачков. Надо мной склонилась испуганная женщина.

— Вам плохо? — повторила она. — Может, врача позвать? Здесь, на вокзале есть медпункт, они могут вызвать «Скорую».

По лицу женщины было видно, что она уже и не рада, что попросила меня помочь. Наверняка подумала, что я надорвался под грузом её кабачков.

Я помотал головой.

— Спасибо, не нужно. Всё в порядке. Я немного посижу, и всё пройдёт.

— Вы уверены? — переспросила женщина.

— Да, уверен.

Чтобы убедить её, я поднялся на ноги. Это далось мне с трудом. Но я пересёк сквер, повернул за угол вокзала и медленно пересёк площадь. Здесь находилась пустая стоянка такси.

На стоянке были две лавочки без спинок. Я опустился на одну из них.

Андрюша.

Так назвала меня бабушка. Значит...

Значит, я только что вспомнил эпизод из своего детства. Из детства того человека, которым являюсь сейчас.

Как же сложно-то...

Рядом остановилась бежевая «Волга» с зелёным огоньком. Пожилой таксист с гладко зачёсанными назад седыми волосами опустил боковое стекло.

— Куда едем?

Я помотал головой.

— Никуда, спасибо.

Поднялся на ноги и пошёл в сторону продуктового магазина.

В Волхов за продуктами я поехал не только потому, что собирался повидать родных. Мне хотелось отложить объяснение с Лидой.

Ситуация складывалась неоднозначная.

Лида мне нравилась. Она была очень славной девушкой — тихой, спокойной, уютной. Нам было хорошо вместе — ну, по крайней мере, мне так казалось. Она ничего не требовала, казалось, ей просто нравится бывать со мной.

Но при мысли о Лиде сердце у меня билось абсолютно спокойно. Не захватывало дух, за спиной не вырастали крылья.

Мы встречались, как это свойственно молодым людям, не связанным семьёй и обязательствами. Но завязывать скоропалительные отношения я не собирался.

Именно об этом и надо было поговорить. Я понимал, что этот разговор, скорее всего, закончится расставанием. Но откладывал его не из трусости, а из желания подобрать слова, чтобы не обидеть Лиду.

Да и Фёдор Игнатьевич подталкивал меня к тому, чтобы принять решение. Прямо он ничего не говорил — вмешиваться в деликатные отношения было совсем не в его характере. Но однажды, зайдя ко мне вечером в гости, председатель как бы невзначай рассказал случай из своей жизни.

— Такая история вышла, Андрей Иваныч — и смех, и грех, — посмеивался он, пыхтя папиросой на завалинке.

— Я тогда только с войны вернулся. В деревне всего два дома уцелело, бабы с детишками в землянках да сараях жили. А мужиков и вовсе не было. Трое нас только и вернулось — я, да Василий Ильич покойный, да старик Худояров. Из пепла деревню поднимали, вот как было...

Фёдор Игнатьевич аккуратно стряхнул пепел в подставленную ладонь, чтобы не мусорить возле крыльца. Я сходил в дом и принёс ему пустую банку из-под сардин.

— Спасибо, Андрей Иваныч! Так вот, о чём я? Да. Когда первую баню поставили — все толпой мылись, не разбирая. Завшивели, почернели. А я на фронт совсем молодым уходил — жениться не успел ещё. Ну, и понесла нелёгкая. С Машкой своей хороводиться начал, а кроме неё ещё с двумя бабами сразу. Их-то понять можно — время такое, мужиков нет. Хоть плачь. Ну, и вышла история.

Фёдор Игнатьевич затушил папиросу. Усмехаясь, посмотрел в сторону речки.

— Сговорились мы как-то с Нюркой встретиться на сеновале. Я пришёл пораньше, сижу, жду. И вдруг они являются все втроём — Марья, Нюрка и Ангелина, царствие ей небесное. И как подступили ко мне — выбирай, и всё. А не выберешь, говорят — тут вилами и заколем.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Зря не веришь, Андрей Иваныч, — усмехнулся председатель. — У нас бабы отчаянные. Особенно, когда дело любви касается. К чему я это говорю-то? Лучше самому выбрать, не доводить до сеновала. Понимаешь? Ты человек молодой, думай головой, наперёд смотри.

Фёдор Игнатьевич попрощался и ушёл. А я ещё долго сидел и думал, но так ни до чего и не додумался. А увидеть Лиду и вести себя, как ни в чём ни бывало — тоже не мог. И на следующий день с утра поехал в Волхов.

* * *

Дома меня поджидал ещё один сюрприз. Точнее, целых два.

— Андрюшка!

Дверь в ответ на мой звонок распахнулась, и мне на шею кинулась младшая сестрёнка Оля.

— Где ты пропадал столько времени? Я соскучилась!

Олька вцепилась руками мне в шею и повисла. Я подхватил её под коленки.

— Смотри, как выросла! Скоро меня догонишь.

— Я Серёжку почти догнала! — похвасталась сестрёнка. — Смотри!

Она вытянулась возле косяка, на котором виднелись полустёртые отметки карандашом.

— Видишь? Вот моя новая отметка, а вот Серёжкина, когда ему десять лет было. Смотри, насколько я выше! А вот и твоя метка!

Еле заметная чёрточка на белой эмали. Я бы и не заметил её, если бы не вгляделся. И множество других чёрточек, более свежих.

Даже когда во всей квартире делали ремонт, этот косяк не трогали. Белили потолки, переклеивали обои, проходили свежей краской двери, окна, батареи и полы. Но косяк у двери в гостиную оставался таким, как был. Традиция.

— Андрюша! — крикнула с кухни мама. — Иди, мой руки, и ужинать!

Её голос прервал воспоминания, которые вот-вот готовы были проснуться. Ну, ничего! У меня ещё будет время.

Простой ужин — отварная картошка и минтай, тушёный с морковкой и луком. Но до чего же вкусно! Вот потому нам так остро и помнится детство. Сколько раз я в прошлой жизни пытался приготовить минтай с овощами? Без счёту. Вроде, и делал всё так, как мама когда-то учила. А всё равно — не то.

Я поддевал вилкой чуть суховатую рыбу, с удовольствием окунал в соус разваренную картошку и сладкую соломку моркови.

Мама сидела напротив, смотрела, как жадно я ем.

— А ты, мам? — спросил я её.

— Я уж напробовалась, пока готовила, — улыбнулась она. — Ты ешь, ешь.

И снова стала внимательно смотреть на меня.

— Андрюша, — сказала мама. — А тебе звонили из Ленинграда. Девушка, между прочим. Очень приятный голос. Зовут Таней.

— Таня? — растерянно спросил я. — Из Ленинграда?

— Ты даже не помнишь своих подружек?

Мама покачала головой.

— Ну, какие подружки, мам? — возразил я. — Просто сокурсница. Ты записала её номер?

— Да, возле зеркала, чёрным карандашом.

Я доел, поставил в раковину тарелку и пошёл в прихожую.

Семь цифр, записанные ровным маминым почерком. Таким красивым почерком могут похвастаться те, кто учился писать чернильной ручкой. У сестрёнки Оли почерк куда небрежнее, и мама часто ворчит, проверяя её тетради. Но учителя не снижают отметки — теперь шариковые ручки разрешены в школе.

Я не стал звонить девушке Тане. Пока это имя ничего мне не говорило. Вот если бы попытаться вспомнить...

Ночью, лёжа на разложенном диване, я слушал тихое тиканье настенных часов и повторял про себя наставления Воронцова.

Расслабить сначала одну ступню. Потом другую. Затем пальцы и кисти рук. Предплечья. Голени, бёдра. Мышцы живота и спины.

Добиться того, чтобы всё тело стало тёплым, расслабленным — ясного ощущения, что не можешь пошевелить даже пальцем.

Закрыв глаза, представить себе медленно текущую воду. Она переливается под летним солнцем, разбивается на струйки, закручивается крохотными водоворотами. По гладкой поверхности, преодолевая едва заметную рябь, скользят длинноногие водомерки. От воды пахнет свежестью, ветер над речкой чуть прохладнее, чем на берегу.

Вот плеснула мелкая рыбёшка, ухватила на лету толкущуюся над водой мошкару. А вот целая очередь всплесков, словно вода вскипела. Это окунь кормится, гоняет стаи мальков.

А теперь прогнать в сторону мысли и просто смотреть. Смотреть и вспоминать то, что само всплывёт из памяти, словно из водных глубин...

* * *

В конце недели из Ленинграда позвонил Тимофеев.

— Привет, Андрей Иванович! — весело закричал он в трубку. — В субботу утром жди гостей!

— Хорошо, Александр Сергеевич! Приедете утром, на автобусе, как в прошлый раз?

— Да нет! Дмитрий Константинович Жмыхин предложил нам разместиться на его базе. Оттуда идти намного ближе. Ну, и отдохнём заодно, рыбки половим. На два дня будем в твоём распоряжении. Так что в субботу утром подходи прямо на место. Инструмент мы с собой привезём.

— Понял, — ответил я.

План был дельный. От Черёмуховки до озера почти двенадцать километров. А база Жмыхина — вот она, рукой подать. И переночевать на ней можно. Несколько часов времени экономится, так стройка пойдёт гораздо быстрее.

Но внутри что-то неприятно царапнуло.

Дмитрий Константинович постарался, не иначе. Решил заманить к себе охотников, показать своё радушие и деловитость.

Ну, а мне-то какая разница? Я здесь временный работник. Ещё полтора месяца — и уеду в Ленинград, поминай, как звали. Неизвестно — вернусь ли вообще когда-нибудь в Черёмуховку, увижу Еловое озеро, или нет.

Рано утром в субботу я был на месте. Один из срубов уже был готов полностью — оставалось пронумеровать брёвна, заново собрать сруб на фундаменте, да выпилить окна и двери. После этого можно было браться за крышу и настилать полы.

В этот раз Тимофеев привёз десяток охотников. Мужики с утра выглядели помятыми. Покрасневшие глаза и запах перегара не оставляли сомнений — вчера они хорошо отметили приезд.

Работа шла вяло. К обеду лишь кое-как разобрали сруб, да положили на фундамент первые два венца. Пазы между брёвнами и углы тщательно прокладывали высохшим мхом, чтобы холод не проникал в щели.

Такими темпами мы за два дня сделаем меньше, чем за одну прошлую субботу.

Чтобы не выдать своё раздражение, я без остановки ворочал брёвна, раскладывал мох. Ненадолго прервавшись, выстругал топором две конопаточные лопатки и дал охотникам постарше. Такими лопатками удобно трамбовать мох в узких пазах между брёвнами.

Ко второму срубу не стали и притрагиваться. Плотников среди мужиков не было, а запороть сруб по неопытности я не хотел. Ничего. На неделе приедет отец — с ним и закончим рубить начерно.

Дмитрий Константинович работал без устали, по-хозяйски покрикивая на охотников.

— Давайте, ребята, давайте! Общее дело делаем. Вечером баньку вам истоплю и стол накрою. Не подводите товарища Тимофеева!

Видно, очень уж хотелось Жмыхину показать, как он болеет душой за общее дело.

Когда вскипятили чай, Жмыхин подсел к нам с Тимофеевым.

— Хорошее место для новой базы выбрали, Александр Сергеевич, — похвалил он, наливая Тимофееву в кружку горячий, крепко заваренный чай. — Здесь и утки много, и рыбалка хорошая. В тростнике всегда щука стоит. А самое главное — с моей базы домики хорошо видно. Я сегодня в бинокль глядел — всё как на ладони. Смогу приглядывать, если что.

Жмыхин налил чаю себе, достал из кармана куртки свёрток с бутербродами.

— Андрею Ивановичу-то недосуг будет сюда каждый день мотаться. Всё-таки, двенадцать километров — не ближний свет.

Тут он округлил глаза, будто ему в голову только что пришла интересная мысль.

— А может, здесь филиал моей базы сделать? А, Александр Сергеевич? Как вы думаете? Мне здесь приглядывать удобнее. Можно угодья перераспределить. Андрею Ивановичу отдать мой дальний угол вдоль трассы. А мне — всё озеро полностью.

Тимофеев с сомнением покачал головой.

— Ну, не знаю.

Жмыхин не стал наседать.

— Как решите — так и будет. Вечером за ужином всё и обсудим.