Глава 26

Кажется, я упал. Больно ударился коленом, а потом ребрами. В груди что-то хрустнуло. В глазах от боли заплясали искры. Я хотел вскочить и тут же со стоном рухнул обратно на горячие доски. На ногу невозможно было ступить.

Перелом, или сильный вывих? Да какая, к чёрту разница? Надо скорее выбираться отсюда!

Едкий дым сочился из щелей между брёвнами, залетал сверху через прорехи в незаконченной кровле. Дым лез в нос, отвратительным горьким привкусом оседал во рту. Дым разъедал глаза, они слезились. Слёзы вперемешку с потом текли по моим щекам.

Прямо за стенами ревело и гудело пламя. Даже слабый ветер раздувал его. Лопаясь от огня, трещали брёвна и доски. Я случайно прикоснулся ладонью к стене и отдёрнул руку. Брёвна нагрелись до того, что обжигали. Снаружи они уже тлели.

Давно я не испытывал такого страха! Мне казалось, что строение вот-вот вспыхнет, и я сгорю, не успев выбраться.

Давай, Андрюха, выбирайся! Животный страх перед огнём комком стоял в горле, не давая дышать. Ну же, к выходу, чёрт!

Но вместо этого я пополз в угол, где лежали инструменты. Упрямство — моё второе имя, не иначе!

Я схватил ведро, дотянулся до пилы и матерчатого пояса со стамесками. Пересилив страх, я развернулся и стал швырять инструменты в дверной проём. Я видел, как ведро покатилось по траве. Вслед за ним на улицу вылетел топор. Двуручная пила зацепилась за край проёма и, зазвенев, упала возле самого выхода. Чёрт!

Выбросив всё ценное, я сам пополз к двери. До неё было совсем недалеко, но мне потребовалась целая вечность, чтобы уцепиться пальцами за нижнее бревно, подтянуть тело и высунуть голову наружу.

Я жадно сделал несколько глотков воздуха. Затем перевалился через порог, прикрывая голову руками, и упал на землю снаружи. Отшвырнул прочь чёртову пилу. Не пробуя больше подняться на ноги, встал на колени и пополз подальше от пожара.

Стены полыхающего домика с треском провалились вниз. К небу взметнулись языки пламени и снопы искр. Волна горячего воздуха настигла меня. Я обернулся и увидел, как сразу вспыхнула высокая ёлка, стоявшая рядом с домиками. Измученная жаром хвоя устала сопротивляться огню и загорелась мгновенно, словно даже с каким-то облегчением.

В груди похолодело. На мгновение мне показалось, что это конец. Между мной и озером гудел огонь. Пытаясь обползти его, я потеряю время. Со сломанной ногой не убежать. Да и куда убежишь от пожара? Огонь быстрее, он мгновенно набросится на высушенный летним солнцем лес.

Оставалась река. Если доползти до неё и переправиться на другой берег — можно спастись. Я отвернулся, закусил губу и пополз в сторону Песенки.

Колючие прошлогодние иголки впивались в ладони. Под колени то и дело подворачивались твёрдые прошлогодние шишки. Я хватался руками за траву и упрямо полз вперед.

— Эй, парень! Что с тобой? Встать можешь?

Голос был хриплым, он напоминал горловой медвежий рык.

Я поднял голову и уткнулся взглядом в стоптанные кирзовые сапоги, в которые были заправлены старые выцветшие штаны защитного цвета. На коленях штаны были грязными.

— Можешь встать?

Я отчаянно замотал головой.

— Нет! Нога...

— Ясно.

Крепкие руки подхватили меня подмышки, потянули вверх. Я упёрся здоровой ногой в землю и кое-как поднялся.

— Обопрись на меня, давай!

Незнакомец оказался ростом ниже меня, но широк в плечах и силён. Я почти повис на нём, кое-как хромая на одной ноге. А он без всяких видимых усилий тащил меня в сторону реки.

Спуститься по крутому откосу к воде я не мог. Поэтому просто сел на землю и съехал вниз, поджимая повреждённую ногу.

Какого чёрта мы попёрлись сюда? Справа и слева берега ниже.

— Здесь перекат, мелко, — ответил спутник, словно услышав мои мысли.

Он ловко сбежал вниз и снова подхватил меня, помогая подняться.

— Давай, паря! Держись за меня и прыгай, как можешь. Но учти — на дне камни. Если споткнёшься — не бойся, я удержу.

Мы ступили в воду. Я неловко прыгал на одной ноге, вцепившись руками в фуфайку незнакомца. Течение в этом месте было довольно сильным — река преодолевала скрытый водой каменный порог.

На середине реки глубина дошла до пояса.

— Дальше отмель, — сказал незнакомец. — Считай, перебрались.

Возле самого берега под ногу мне подвернулся большой булыжник, скрытый водой. Я ступил прямо на него. Камень покачнулся, я взмахнул руками, машинально опёрся на повреждённую ногу. Острая боль ударила в лодыжку. Я взмахнул руками, рухнул плашмя и ударился затылком. В глазах потемнело.

* * *

Я открыл глаза и увидел над собой низкий потолок из плотно пригнанных сосновых жердей. Я лежал на чём-то твёрдом. Похоже, это были деревянные нары. Пощупал рукой — точно. Нары были сколочены не из досок, а из тех же самых жердей.

Лодыжка болела. Боль была не острой, а тянущей и неприятно пульсировала. Я приподнял голову и увидел, что до подбородка укрыт грязным и рваным ватным одеялом.

Брезгливо отбросив его в сторону, я приподнялся на локте и осмотрел помещение.

Небольшое строение, примерно три на три метра, напоминало сарай. Стены из поставленных вертикально сосновых брёвен вызвали какое-то смутное воспоминание, но я не смог за него зацепиться. Стены не были вертикальными, а расширялись кверху. Брёвна в углах были затёсаны и тщательно пригнаны друг к другу. В пазах виднелся крепко забитый мох.

Напротив меня стояли деревянные нары, точно такие же, как те, на которых лежал я. Скомканная подушка, тонкий тюфяк, набитый высушенной травой.

Над нарами, под самым потолком в стене было выпилено узкое длинное окошко. Его закрывало мутное, прижатое загнутыми гвоздиками стекло. Сквозь стекло сочился неяркий дневной свет.

Между изголовьями нар к стене крепился небольшой столик. Его свободный край подпирали две толстые ножки из цельных брёвнышек. Перед столом, вместо табурета стоял толстый сосновый чурбак.

Над столом висела большая старая икона. От времени и копоти она потемнела так, что изображение невозможно было разобрать. Я смутно угадал контуры строгого лица, потускневший пурпур одежды и стёршийся позолоченный ободок нимба.

В противоположном конце помещения я увидел низкую дверь. Крепко сколоченная из толстых плах, она для тепла была обита ещё одним ватным одеялом.

Справа от двери стояла печь. Даже не печь — очаг, сложенный из обмазанных глиной речных камней. Сверху очаг был накрыт толстой железной пластиной. В потолок уходила жестяная труба.

Я полностью отбросил одеяло и уселся на жёстком ложе. Сапоги валялись рядом, я был бос. Левая лодыжка сильно распухла и покраснела.

Я подтянул ногу к себе и стал бережно ощупывать её.

Слава богу, ни перелома, ни вывиха не было. Сильное растяжение связок. Возможно, надрыв. Но это ерунда — через неделю-другую смогу ходить.

Мне не давал покоя еле слышный мерный шум с улицы. Затем я услышал стук топора и треск раскалываемого дерева.

Я пустил ноги и попытался встать на холодный земляной пол. Сначала опёрся на правую ногу, потом осторожно поставил левую. Чуть-чуть надавил на пятку. Больно, но терпимо. В сапог ступня, конечно, не влезет. Но если обмотать ногу портянкой и обвязать, да ещё вырезать крепкий деревянный костыль — вполне можно доковылять до деревни.

Если понадобится — я и два костыля сделаю! Двенадцать километров — ерунда! Не за день, так за два я этот путь одолею. Сейчас не зима, не замёрзну.

Я вспомнил про базу Жмыхина. Нет, вот уж куда я точно не пойду! Никаких доказательств у меня не было, но я не сомневался, что пожар устроил именно Жмыхин. И обращаться к нему за помощью я не стану. Мне бы только добраться до деревни, а там уж есть и телефон, и участковый.

Странный мерный шум за дверью усилился. Стекло в окошке жалобно звякнуло.

Я поднял голову и понял — это дождь. Даже не дождь, а самый настоящий ливень. Вон, как шумит!

Ну, хоть что-то хорошее! Такой ливень промочит лес насквозь. Значит, есть шанс, что пожар потух, не успев разгореться. Только бы дождь не прекратился, шёл подольше.

Но где я нахожусь? И где тот незнакомец, что помог мне спастись от огня? Судя по прекратившемуся стуку топора, он где-то неподалёку. Надо выглянуть наружу и оглядеться!

Не успел я подойти к двери, как она открылась. Шум дождя усилился, в лицо ударил свежий мокрый ветер.

В помещение вошёл тот самый человек. Вода ручьями стекала с его фуфайки. В руках незнакомец держал охапку дров.

Его коричневое от загара лицо густо заросло чёрной бородой, в которой сверкали капельки воды. В давно не стриженых волосах пробивалась изрядная седина. Человек бросил на меня внимательный взгляд цепких глаз, но ничего не сказал. Молча свалил дрова возле печи. Снял с плеч мокрую фуфайку и повесил её на вбитый в стену толстый гвоздь. Повернулся лицом к иконе, трижды перекрестился и поклонился в пояс. Затем присел на корточки и стал растапливать печь.

— Кто вы? — спросил я.

Человек не ответил.

Я вернулся к нарам и присел на край.

Растопив печь, человек поставил на железную пластину помятую алюминиевую кастрюлю с водой. И только потом повернулся ко мне.

— Трифон.

Необычное имя очень подходило его внешности. Было в нём что-то старинное, основательное — неторопливая походка, широкие косые плечи, и то, как естественно, не нарочито он перекрестился на икону.

— Спасибо за помощь, — сказал я.

— Бога благодари, а не меня, — просто ответил Трифон.

Он мельком взглянул на мою ногу, снова надел фуфайку и вышел под дождь. В просвете двери я успел заметить мокрый глиняный откос возле входа.

Через минуту Трифон вернулся с полным ведром холодной воды. Поставил ведро передо мной.

— Ногу опусти — легче станет.

Я опустил ступню в холодную воду. Боль сразу утихла, нога начала неметь от холода.

— Держи, сколько сможешь, — добавил Трифон. — Я пока похлёбку сварю.

От печки шло приятное тепло. Трифон положил на стол широкую доску в чёрных ножевых зарубках. Вытащил из сапога сточенный нож и принялся крошить им на доске какие-то толстые корневища. Плотная белая мякоть привлекла моё внимание.

— Что это? — спросил я.

— Лопух, — ответил Трифон.

Он ссыпал измельчённый корень в кипящую воду. Туда же отправилась мелко порезанная зелень крапивы и несколько тщательно вымытых картофелин. Картошку Трифон чистить не стал, просто порезал крупными кусками.

— Вы здесь живёте? — снова попробовал я завязать разговор.

Ответ на мой вопрос был очевиден. Но мне хотелось разговорить Трифона. К моему удивлению, он ответил.

— Живу.

Он помешал похлёбку деревянной самодельной ложкой. Добавил соли из стеклянной литровой банки, которая стояла на полке.

— Покажи ногу!

Я вытащил ногу из ведра, вытянул вперед. Трифон наклонился, подхватил мою ступню широкой мозолистой ладонью. Я непроизвольно напрягся в ожидании боли. Но прикосновения грубых пальцев были острожными, почти невесомыми.

— Растяжение, — кивнул Трифон, подтверждая мою догадку. — Вечером компресс сделаю. Через два дня опухоль спадёт, сможешь ходить.

Через два дня? Но словам Трифона верилось против воли.

Трифон отпусти мою ногу и выставил на стол две алюминиевые миски. Деревянным половником разлил по ним похлёбку и протянул мне ложку.

— Держи!

Сам он снова повернулся лицом к иконе.

— Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!

Затем Трифон поклонился иконе, перекрестил миски с похлёбкой. Сел на сосновый чурбак и принялся хлебать варево.

Я зачерпнул деревянной ложкой из миски. Горячая, чуть подсоленная вода с травяным вкусом. Корень лопуха почти не разварился и похрустывал на зубах. Крапива липла к стенкам миски тёмно-зелёными клочками.

Весь день я пролежал наедине со своими мыслями, глядя в низкий деревянный потолок. Трифон сразу после обеда куда-то ушел и вернулся только к вечеру. За стенами его дома мирно шумел дождь, нагоняя сонливость, делая мысли ленивыми и неповоротливыми. Я думал о том, что нужно добраться до Черёмуховки. Позвонить в Ленинград предупредить Тимофеева о пожаре, который устроил Жмыхин.

Затем я стал думать о Трифоне. Что этот молчаливый человек делает в лесу? Почему он живет здесь один? Есть ли у него еще какое-то место жительства, работа, документы? Ответов на эти вопросы у меня не было. А спрашивать Трифона я не решался. Он и без того очень помог мне. Если хочет молчать — это его дело. Значит, так тому и быть.

Трифон вернулся только к вечеру, когда в маленьком окошке уже начало темнеть. Достал с полки толстую свечку, зажег её и закрепил в деревянном подсвечнике перед иконой. Дрожащий огонек осветил помещение.

Трифон снова поставил на печь кастрюлю. Налил воды, сунул в воду большой пучок какой-то травы, которую принёс с собой, и долго варил. Затем он разложил на столе длинную хлопчатобумажную тряпицу. Ровным слоем выложил на неё травяную кашицу, перед тем сильно отжимая из неё воду.

— Давай ногу, — обратился он ко мне.

Меня неприятно царапнуло, что Трифон до сих пор не поинтересовался моим именем.

— Меня зовут Андрей, — сказал я.

Трифон еле заметно пожал плечами, словно говоря — а какая разница? Но потом всё же отозвался.

— Давай ногу, Андрей. Перевяжу.

Я протянул ногу, и он туго обмотал её тряпкой с травяной кашицей. Кончик тряпки разорвал, сделал оборот вокруг лодыжки и закрепил. Было видно, что накладывать бинт для него не в диковинку.

Закончив с перевязкой, он молча кивнул. Наклонился, вынул из-под стола деревянную заготовку. Достал из-за голенища нож, сел на свою постель и принялся строгать. Я увидел, что он делает деревянную ложку. Провозившись около часа, Трифон убрал поделку. Помолился перед иконой, погасил свечу и улёгся. Почти сразу я услышал его мирное сопение. Трифон спал.

* * *

Через день опухоль спала. Нога ещё болела, но осторожно ступая на неё, я мог медленно передвигаться. Воспользовавшись этим, я обулся, потянул на себя тяжёлую дверь и вышел на улицу.

К моему удивлению, за дверью оказались ступеньки, ведущие наверх. Ступеньки были вырыты в крутом земляном откосе и укреплены каркасом из жердей. Я поднялся по ним.

Так вот оно что! Трифон жил не в избушке, как я сперва подумал, а в землянке. Землянка была глубоко врыта в небольшой холм. Крыша и стены обложены зеленеющим дёрном. Вход тоже скрывался за специально устроенным бугром земли. Отойди на два шага в сторону — и не заметишь, что рядом с тобой человеческое жильё.

Только теперь мне стали понятны стены из вертикальных брёвен — они предохраняли землю от осыпания.

Рядом с землянкой был крепко вкопан деревянный крест. Подножие обложено серыми валунами, то ли принесёнными с реки, то ли собранными в лесу. Поодаль — куча дров, прикрытая еловыми лапами то ли от дождя, то ли от постороннего глаза. И больше ничего. Ни сарайчика, ни какого-нибудь другого строения.

Дождь, который шёл двое суток непрерывно, к этому времени утих. В лесу перекрикивались птицы. Я различил далёкое кукование кукушки и дробный перестук дятла.

Втянул в себя воздух — он был свежим, без горького привкуса дыма или гари. Значит, пожар всё же затих.

Я беспокойно оглянулся и увидел еле заметную тропинку, которая вела вглубь леса. Пройдя по тропинке, я наткнулся на яму, поперёк которой были уложены два толстых бревна. Никакой загородки — вот такие вот «удобства». Ну, что поделать...

Когда я вернулся к землянке, Трифон уже был там. Поставив торчком толстый чурбак, который до этого валялся в высокой траве, он чистил на нём рыбу. Десяток небольших плотвичек лежал рядом.

Трифон искоса взглянул на меня, оценил мою прихрамывающую походку и кивнул.

— Хорошо. Завтра сможешь вернуться домой. А сегодня похлебаем ухи во славу Господа.

— Спасибо, Трифон, — ответил я. — За то, что помог, приютил и вылечил. Что я могу для тебя сделать?

Трифон сгрёб в широкую ладонь рыбьи головы и потроха и молча понёс их к яме в лесу. Вернулся, вытер руки о траву.

— Господь надоумит. Об одном прошу — никому не говори обо мне ни слова. Но и врать не надо. Господь не одобряет враньё. Просто молчи, если не станут спрашивать.

— Хорошо, — согласился я, обрадованный тем, что он мне ответил.

До сих пор Трифон словно не слышал моих вопросов.

— Но пойми и ты меня. Здесь мой обход, я тут работаю. Отвечаю за этот участок леса. Потому и интересуюсь.

Трифон снова помолчал. Я искоса наблюдал за ним — он дышал легко и свободно.

— Никаких тайн у меня нет, — наконец ответил он. — Ни загадок, ни преступлений. Я просто ушёл от мира, вот и всё. Живу здесь, молюсь богу. Собираю ягоды и грибы. Иногда выхожу к людям, чтобы продать то, что собрал, и купить самое необходимое. Да, ещё ловлю рыбу. Но немного, только на еду. А зверей не трогаю — мясо я давно не ем. Хватит тебе этого?

— Да, — кивнул я. — Спасибо, что объяснил. Так чем я могу отблагодарить тебя за помощь? Инструменты, консервы, лекарства?

Трифон еле заметно улыбнулся в густую седую бороду.

— Господь надоумит, если понадобится, — повторил он.

Затем собрал вычищенную рыбу и молча ушёл в землянку.