Глава 27

На следующее утро я собрался домой. Выбрался из землянки и сидел на травянистом холме, тщательно наматывая портянки. Рядом Трифон вытёсывал мне костыль из толстой суковатой берёзы.

— Ну-ка, примерь!

Я поднялся на ноги. Размер Трифон выбрал идеально — крепкий сук ложился как раз в подмышку. Верхний обрубок ствола упирался в плечо, крепко фиксируя костыль.

— Хорошо!

Но Трифон нахмурился.

— Хорошо, да не очень. Намнёт тебе подмышку через час. Погоди!

Он спустился в землянку и тут же вернулся, неся в руках обрезок ватного одеяла и капроновую верёвку. Обмотал одеялом сук и обрезок ствола.

— Подержи!

Я зажал одеяло, а Трифон плотно обмотал его верёвкой, сделав побольше витков.

— Ну, вот! Другое же дело. Теперь точно доберёшься до своей Черёмуховки.

Трифон произнёс это с усмешкой, но по-доброму.

Я тоже улыбнулся и поднял глаза. В синем утреннем небе медленно плыли белые кучевые облака. Дождь кончился ещё позавчера, но воздух до сих пор пах сырой свежестью. Даже трава не высохла до конца — настолько высока была влажность.

— Иди прямо в деревню, — сказал Трифон, глядя прямо на меня. — Обратно к базе не возвращайся.

— Что там? — спросил я. — Всё сгорело?

Трифон сурово кивнул.

— Слава Богу, огонь на лес не перекинулся. Дождь помог — погасил пламя. Инструменты, которые ты выкинул, я собрал. Увидишь ближе к реке поваленную ель с выворотнем — я там их под ствол подпихнул.

Он помолчал и добавил:

— Не моё это дело, но скажу. Видел на пожаре другого егеря. У него ещё база на дальнем конце озера.

— Жмыхина? — уточнил я.

Солнечный день словно потемнел.

— Я его фамилию не спрашивал, — просто ответил Трифон.

— Как думаешь, мог он поджечь домики?

Этот вопрос мучил меня всё время. Я просто не мог не задать его.

— Не знаю. Господь говорил: «Не судите, да не судимы будете». Вот я и не сужу.

— Но ты же здесь живёшь, — не отставал я. — Наверняка что-то видел. Можешь мне рассказать — что происходит у Жмыхина на базе?

По изменившемуся лицу Трифона я понял, что сплоховал. Не станет он мне ничего рассказывать.

— Прости, Трифон, — вздохнул я. — Понимаю.

— Не понимаешь, — возразил он. — Пока не понимаешь. Но пытаешься, и это тебе зачтётся.

Он наклонился к густой траве. А когда выпрямился — на его широкой ладони алело несколько ягод крупной земляники.

— На вот, угостись на дорожку. Да и шлёпай себе.

Я осторожно принял ягоды в пригоршню и ссыпал их в рот. Проглотил сладкую, сочную земляничную мякоть.

— Спасибо!

— Не за что. Ну, прощай, Андрей.

Трифон повернулся и, ничего больше не говоря, ушёл в землянку.

Глядя на его широкую спину, я поймал себя на мысли, что завидую ему. Он жил невообразимо суровой, но очень простой и понятной жизнью. В этой жизни не было места слабостям, страхам или сомнениям.

Интересно, смогу ли и я когда-нибудь жить вот так?

Я ещё минуту постоял, потом опёрся на костыль и похромал в сторону реки.

Песенка после дождя сильно вздулась. Мутный поток с громким журчанием бежал в глинистых берегах. Торчавшие из воды большие камни бесследно скрылись.

Чёрт, а как же я буду переправляться? Или идти по этому берегу? Это, конечно, вариант. Вот только тропинки здесь нет, а пробираться сквозь лесную чащу я буду гораздо дольше. Если же на пути попадётся заболоченная заводь — замучаюсь обходить стороной.

Хорошенько поразмыслив, я всё же решил перебраться на нужный берег. Спустился к реке и ступил в воду, осторожно нащупывая дно костылём.

Пускаться вплавь не пришлось. На середине реки вода почти доставала до груди, но течение не сбивало с ног, и я благополучно добрался до берега. Только в одном месте пришлось обходить здоровенный камень, который я заблаговременно нашарил костылём.

Выбравшись на берег, я снова призадумался. По-хорошему, стоило бы разуться, выжать и перемотать портянки. Но смогу ли я потом натянуть сапог на больную ногу?

В задумчивости я сделал несколько шагов и махнул рукой на переобувание. Сапоги сидели плотно, не ёрзали. Риск натереть мозоли был минимальным. Чёрт с ним! Доберусь до деревни, а там разберёмся.

Упираясь костылём в размякшую от дождя лесную почву, я упрямо шёл вперёд. Сначала пытался считать шаги. Потом плюнул на это дело и просто шагал, механически переставляя ноги.

Неожиданные порывы ветра стряхивали с деревьев тяжёлые холодные капли. Капли падали мне за воротник, заставляя ёжиться. Ветер лез холодными ладонями под вымокшую штормовку. А я всё шагал и шагал.

Неизвестно откуда на ум пришли слова:

Ангел-хранитель, служитель Христов, крылатый и бестелесный,

Ты не знаешь устали в своих путях-дорожках.

Молю тебя быть спутником моим по моей же путь-дорожке.

Предо мной дорога дальняя, трудный путь выдался рабу Божию.

Пробормотав их в первый раз, я сильно удивился. Откуда? Верующим я не был ни в прошлой жизни, ни в этой. В церковь заходил от силы пару раз — поставить свечку, да помолчать перед иконами. И вот тебе!

Но потом до меня дошло, что именно эту молитву вчера вечером читал Тихон. Я не особенно вслушивался в его тихий монотонный голос, а вот, пожалуйста — запомнил! И сейчас, когда монотонное движение выматывало, а до цели было далеко — слова сами собой всплыли в памяти.

И опасаюсь я сильно опасностей, что честного путника в дороге ждут.

Обереги меня, святый ангеле, от сих опасностей.

Так и в жизни, неожиданно подумал я. Сколько бы разных и удивительных событий с тобой ни происходило — в конце концов всегда оказывается, что ты просто прохожий на дороге. И всё, что нужно делать — шагать, шагать, шагать...

Пусть ни разбойники, ни непогода, ни звери,

Ничто иное, аще только есть, не помешает мне в пути.

Смиренно молю тебя о сем и уповаю на помощь твою.

Ноги скользили по сырой земле. Левая лодыжка всё больше болела. Я хромал, всем телом налегая на костыль, и всё чаще приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть. Мокрая одежда неприятно липла к телу. Расстояние до Черёмуховки казалось бесконечным.

Солнце перевалило за полдень. Я всерьёз начал задумываться о том, чтобы развести костёр, высушить одежду и отдохнуть.

— Андрюха! Чёрт, нашёлся! — неожиданно закричали сзади.

Вздрогнув, я обернулся — ко мне бежал Павел. На бегу он повернул голову, крича кому-то:

— Сюда! Здесь он!

Добежал и облапил меня.

— Живой! Чёрт, мы уже не знали, что и думать! А почему с палкой?

Он снова обернулся и закричал:

— Сюда! Сюда!

Оказывается, меня искали. Георгий Петрович и Тимофеев приехали вчера вечером и очень удивились, не застав меня дома. Отыскали Фёдора Игнатьевича. Председатель поднял Павла. Общими усилиями выяснили, что меня уже три дня никто не видел.

Поначалу никто не встревожился. Решили, что я доделываю базу, а ночую у Жмыхина. Георгий Петрович с Тимофеевым поехали к нему. Доехали и узнали, что домики сгорели дотла, а меня Дмитрий Константинович не видел.

По словам Тимофеева Жмыхин выглядел очень взволнованным. Сам привёл их к месту пожара и уверял, что обыскал всю округу, но меня не видел. На вопрос, кто мог поджечь стройку, только пожимал плечами и повторял:

— Да откуда же я знаю? Здесь и мальчишки бывают, и рыбаки заезжают. За всеми не уследишь!

Георгий Петрович хотел подключить к поискам солдат из ближайшей воинской части. Но решили сначала сами обыскать тропинку между озером и Черёмуховкой, чтобы не поднимать преждевременный шум. Вернулись в деревню, захватили с собой Фёдора Игнатьевича, Павла и Катю на случай, если понадобится медицинская помощь. И двинулись на поиски.

Огонь костра жадно облизывал сухие дрова. От высыхающей одежды шёл пар. Вода в котелке булькала, закипая.

Георгий Петрович отодвинул котелок от огня, всыпал в кипяток горсть заварки. Чаинки, постепенно намокая, ровным слоем разошлись по поверхности. Запахло крепким чаем.

Фёдор Игнатьевич и Тимофеев, постелив на землю плащ, раскладывали на нём бутерброды.

— Разувайся, Андрей! — решительным голосом сказала Катя. — Я осмотрю твою ногу.

Я послушно стянул сапоги. Размотал мокрые портянки. Кожа на ноге была бледной от сырости и отдавала синевой. Но в целом, ступня выглядела на удивление прилично.

Катя тщательно ощупала ступню и щиколотку. Прикосновения её рук были удивительно приятными. Я прикрыл глаза. Не знаю, заметила ли это Катя, но чуткие пальцы задержались на ноге. Или мне показалось?

— Кхм!

Георгий Петрович подошёл и сел рядом со мной.

— Расскажешь, где пропадал четыре дня, Андрей Иваныч?

Я отвёл глаза. Ведь обещал Трифону никому не рассказывать о нём. Но как тут промолчишь?

— Георгий Петрович!

Я оглянулся, но все были заняты своими делами. Тимофеев разливал чай по кружкам. Павел лежал на спине, беззаботно глядя в небо. Катя убирала в наплечную сумку так и не понадобившийся бинт.

— Георгий Петрович! — тихо повторил я. — Я вам потом расскажу, что смогу.

Генерал удивлённо поднял брови.

— Ну, хорошо. А как ты думаешь — кто устроил пожар?

Я помедлил.

— Не знаю. Доказательств у меня нет, а без них обвинять человека не хочу.

Генерал кивнул.

— Понимаю. По следам мы тоже вряд ли что-то выясним. Так за последние две недели столько народу перебывало, что...

Не договорив, Георгий Петрович махнул рукой.

— Подозрительно другое. Знаешь, зачем мы к тебе приехали? Впрочем, пусть лучше Александр Сергеич расскажет.

Генерал кивнул Тимофееву.

— Жмыхин на прошлой неделе приезжал в Ленинград, — сказал Тимофеев. — Пытался устроить так, чтобы новую базу передали в его ведение. У него много сторонников в правлении общества. По их инициативе мы провели заседание.

— И что решили? — спросил я.

— Решили оставить всё, как есть. Кроме того, руководство общества очень довольно твоей работой, Андрей Иваныч. Постановили предложить тебе постоянную работу в должности егеря. Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — растерялся я. — А как же моя учёба?

— Можно учиться заочно, — вмешался Георгий Петрович. — На сессии Александр Сергеич тебя отпустит, не сомневайся. Ну, что скажешь?

Я задумался, прихлёбывая горячий чай и с аппетитом откусывая бутерброд с колбасой.

А ведь это выход! Мне нравилась эта жизнь, эта работа. Возможность быть ближе к семье, но, в то же время, жить отдельно и самому стоять на ногах. Нравилось жить в Черёмуховке. Я с нетерпением ждал открытия осенней охоты. Так хотелось закончить к этому времени базу на озере. Не судьба. Ну, что ж! Это не повод опускать руки. Отстроим домики заново.

Была и ещё одна причина согласиться на предложение Тимофеева. Несмотря на то, что воспоминания потихоньку возвращались, я не был готов к встрече с сокурсниками. Только-только освоившись в новой жизни, я не хотел стремительно менять её на другую — непонятную, полную своих сложностей.

Мне предлагали простой и хороший выход. Всего-то и надо было съездить в деканат, написать заявление о переводе на заочное обучение.

Я, как наяву, представил долгие зимние вечера, которые можно спокойно и интересно проводить над учебниками, неторопливо вникая в материал. За окном будет завывать вьюга, будут уютно потрескивать поленья в печи, зафыркает закипающий чайник. Я заварю кружку крепкого индийского кофе и примусь старательно вникать в какую-нибудь классификацию позвоночных.

Хорошо!

— Согласен! — улыбнулся я.

Бутерброд кончился, и я с сожалением вздохнул. Но Тимофеев тут же протянул мне огромный кусок белого хлеба с толстым ломтем сыра.

Эх, вкуснотища!

— Вот и отлично, — кивнул Георгий Петрович. — Теперь закончим по Жмыхину. Никаких доказательств против него у нас нет. Да, он потерпел неудачу в попытке объединить базы. И пожар случился сразу после его возвращения из Ленинграда. Но это вполне может быть совпадением. Тем не менее, я попрошу тебя, по возможности, приглядывать за ним. Думаю, это вполне безопасно — он не рискнёт тебе мешать. А домики мы отстроим, как можно скорее. Подключу кое-какие связи.

— Договорились!

Из леса мы выбрались только к вечеру. Как ни крути, шёл я медленно, постоянно опираясь на свой костыль. Всем остальным приходилось подстраиваться под мой медленный темп.

На опушке леса нас дожидался «Газик» председателя и «УАЗ», за рулём которого скучал Рустам. Увидев, как мы выходим из леса, сержант заулыбался и выскочил из машины.

— Нашёлся? Вот здорово!

— Что у тебя с продуктами, Андрей Иваныч? — спросил председатель. — Есть, чем гостей кормить?

Я пожал плечами.

— Садись ко мне, — предложил Фёдор Игнатьевич. — Я тебя до магазина довезу. А гостям дай пока ключ от дома.

— Да у меня денег с собой нет, — возразил я.

Но председатель только махнул рукой.

— Разберёмся!

Катя и Павел забрались назад. Я вскарабкался на переднее сиденье, а Фёдор Игнатьевич сел за руль.

— Сначала, Катюша, мы тебя завезём, — обернувшись, сказал он. — Небось, больные заждались уже.

— Хорошо, Фёдор Игнатьевич, — согласилась Катя.

Это были едва ли не первые слова, которые она произнесла за всё время дороги.

«Газик» фыркнул двигателем и, подпрыгивая, покатился по полю.

Через десять минут мы въехали в деревню. Я с удовольствием вдыхал сладковатый запах навоза от совхозной фермы и рассматривал идущих по улице людей.

Как, оказывается, можно соскучиться, всего за четверо суток!

Мы подъехали к медпункту и высадили Катю. На скамеечке у входа её уже дожидались две бабульки, несмотря на жару, наглухо укутанные в пуховые платки.

Катя торопливо попрощалась с нами и поспешила к пациенткам. Фёдор Игнатьевич внимательно посмотрел ей вслед.

— Паша, ты тоже шёл бы, — неожиданно сказал он. — Мне с Андреем Иванычем поговорить надо.

— Так и мне надо, — улыбнулся Павел.

— Значит, подойдёшь к магазину — там и поговорите, — хмуро отрезал председатель. — А сейчас вылезай.

Павел, ничуть не обижаясь, выскочил из «Газика».

— Увидимся, Андрюха! — сказал он мне и пошёл по улице в направлении сельсовета.

Я удивлённо посмотрел на Фёдора Игнатьевича.

Председатель достал из кармана папиросу, размял её и закурил. Сизый дым пополз по кабине, защекотал ноздри.

— Тут такое дело, Андрей Иваныч, — без обиняков начал он. — К Лиде муж приехал.

Я непонимающе поднял брови. Но через секунду до меня дошло, о чём говорит председатель.

— И что? — внезапно охрипшим голосом спросил я.

— А то, — строго ответил Фёдор Игнатьевич. — Был он на северах, за длинной деньгой погнался. И теперь вот решил вернуться.

Председатель глубоко затянулся. Облако дыма окутало его коренастую фигуру.

— Лида приняла его? — снова спросил я.

— А это не наше с тобой дело, — покачал головой Фёдор Игнатьевич. — У них семья. И пока они сами между собой не разберутся — я прошу тебя не вмешиваться. Понял, Андрей Иваныч? Никаких прав на Лиду у тебя нет. А поломать всё можешь в один миг. Вот и прошу тебя — дай ей самой решить, как лучше. Вот сделает Лида свой выбор — тогда и будешь думать дальше. А до тех пор — ни-ни. Понял?

Он повторил это с нажимом.

Я задумался только на секунду. Как ни крути, Фёдор Игнатьевич был абсолютно прав. И слова его справедливы. Нельзя вмешиваться в чужую жизнь, если ничего не решил сам.

— Понял, — кивнул я. — Вы правы, Фёдор Игнатьевич.

Напряжённое лицо председателя разгладилось.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал он. — Спасибо, что понял меня, Андрей Иваныч.

Он протянул мне руку.

— Поехали в магазин. С Лидой я сам поговорю.

Возле магазина Фёдор Игнатьевич оставил меня сидеть в машине, а сам скрылся за тяжёлой железной дверью.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Летнее солнце светило сквозь пыльное стекло, нагревало кабину.

Меня потянуло в сон, а ещё со страшной силой захотелось есть. Вышедший из стресса организм требовал отдыха. Пожар, землянка Трифона, долгая дорога по лесу — всё это воспринималось смутно, отстранённо. Словно не случилось совсем недавно, а просто приснилось, да и забылось, отошло прочь за реальными заботами.

— Дядя Андрей! Дядя Андрей!

Я вздрогнул и открыл глаза.

Возле машины стояли двое пацанов. Я узнал Тимку с Митькой. Это они нашли в дупле гранату, из-за которой началась недавняя история с бандитами.

— Дядя Андрей, смотрите!

Тимка протянул мне рыжего с белой грудкой щенка. Щенок скулил и вырывался, смешно болтая лапами и виляя коротким хвостиком.

— Это от Найды, помните? Всех раздали, последний остался, — похвастался Тимка. — Мне мать разрешила его себе взять. Хотите погладить?

Я протянул ладонь и осторожно подхватил щенка под тёплое брюхо. Щенок заскулил громче, не желая расставаться с хозяином.

Я положил его на коленку и погладил по жёсткой шёрстке спины. Щенок ещё повозился и вдруг зевнул, показывая розовое нёбо и крохотные острые зубы.