Глава 28

Фёдор Игнатьевич довёз меня до дома.

— Зайдёте? — спросил я.

— Некогда, — отмахнулся председатель. — И так целый день потеряли с этими поисками.

Он сурово хмурился, но чувствовалось, что суровость эта напускная.

— Значит, останешься у нас, Андрей Иваныч? — вдруг спросил он.

— Похоже на то, — рассеянно ответил я.

Мне самому пока не верилось в такой резкий поворот. Я крутил эту мысль и так, и этак, словно ощупывал, проверял на прочность. Очень важно было убедиться, что порыв остаться в Черёмуховке не случаен, и я не пожалею о принятом решении.

— Это хорошо, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Правильный ты человек, Андрей Иваныч. Будем рады тебе в нашей деревне. Единственно — с девками поосторожнее. Выбери одну, и надолго. Ну, иди. Гости заждались уже.

Слова Фёдора Игнатьевича необъяснимым образом вызвали заставили меня вспомнить Кольку — бесшабашного Катиного ухажёра.

— Фёдор Игнатьевич, а что там с Колькой и его дружком? Не узнавали?

Председатель помрачнел.

— Пока сидят, — неохотно ответил он. — Суд ещё нескоро будет. Но надежды на снисхождение мало. Я на днях ездил в район, характеристики на них отвозил. Может, и смягчат суд.

Он докурил папиросу, поискал взглядом, куда выбросить окурок. Не нашёл, и сунул его в карман.

— Поеду я. Марья заждалась уже.

— До свидания, Фёдор Игнатьевич. И спасибо.

Я протянул ему руку. Председатель пожал её, потом залез в «Газик» и укатил. А я, прихрамывая, побрёл домой.

Дома уже был накрыт стол. Дымилась отваренная картошка, на тарелке громоздилась горка нарезанной колбасы. Посреди стола стояла бутылка дорогого армянского коньяка.

— Мы тут у тебя похозяйничали, Андрей Иваныч, — весело сказал генерал, разливая по разномастным стопкам янтарную жидкость.

— На здоровье, Георгий Петрович, — улыбаясь, ответил я.

— Вот для здоровья давай-ка примем в меру. Переночевать у тебя позволишь?

— Конечно.

— Спасибо! Рустам! Бросай свой чай и давай к нам. Сегодня за руль садиться не надо.

Рустам сверкнул белозубой улыбкой.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант!

— Без чинов! — махнул рукой Георгий Петрович и повернулся ко мне.

— Да, вот и у меня радость — присвоили очередное звание.

— Поздравляю, Георгий Петрович! — искренне обрадовался я.

— Учись, Рустам! Ну, давайте!

Мы выпили. Ароматный коньяк огненной струйкой прокатился по пищеводу, ухнул в желудок. В груди почти мгновенно потеплело, голову слегка повело — сказывались усталость и голод. Травяная похлёбка Трифона насыщала плохо.

— Закусывай, Андрей Иваныч! — распорядился генерал. — У тебя уже щёки ввалились. А нам здоровые бойцы нужны.

Я наложил в тарелку горячей картошки, растолок её и посолил. Вилкой подцепил с тарелки ломтик колбасы.

— Бери больше, не стесняйся! — улыбнулся Георгий Петрович. — Сейчас консервы откроем и тушёнку.

Мы выпили ещё по рюмке коньяка.

— Георгий Петрович, — спросил я. — А что с теми бандитами, которые устроили схрон в лесу? Или это не моё дело?

Генерал помрачнел.

— Пока ищем. Похоже, залегли они на дно. Оружие не всплывает — значит, прикрыли торговлю. Ну, ничего. Рано или поздно, а объявятся. Ну, а ты не беспокойся. В твои края они вряд ли сунутся — нечего им тут делать.

Он взял полупустую бутылку и снова разлил по рюмкам.

— Давайте выпьем за охоту! За эту древнюю страсть, которая владеет мужскими сердцами.

Эта фраза могла бы прозвучать напыщенно, но генерал произнёс её так просто, что сразу стало ясно — он, действительно, так думает.

Мы в третий раз выпили.

— Георгий Петрович, — спросил я. — А зачем вы приехали?

Только ляпнув свой вопрос, я понял, насколько невежливо он прозвучал.

— Ох, простите! Я очень рад вас видеть. Но вы же приехали не на охоту, верно?

Генерал совершенно не обиделся.

— Соображаешь, Андрей Иваныч, — весело ответил он. — Я узнал, что товарищ Тимофеев едет уговаривать тебя остаться, и решил присоединиться к нему. А заодно отвезти заказ.

— Какой заказ? — не понял я.

— Рустам, принеси! — кивнул Георгий Петрович своему водителю.

Рустам кивнул и выскочил за дверь. Через минуту он вернулся, неся в руках новенький кожаный ружейный чехол.

— Смотри, Андрей Иваныч!

Генерал вытащил из чехла воронёные стволы и приклад. Колодку украшала причудливая вязь золотого тиснения. Ружьё было в идеальном состоянии и показалось мне смутно знакомым.

— Не узнаёшь? — усмехнулся генерал. — Это та самая «тулка», которую вы с участковым изъяли у фронтовика. Хорошо мастера постарались?

У меня просто не было слов. Ружьё выглядело так, словно только что вышло из-под рук оружейника.

— Держи!

Генерал протянул мне «тулку».

— Вернёте хозяину. Пусть гордится сыном.

Приняв ружьё, я не удержался и заглянул в стволы. Внутри сияли безупречно-ровные кольца света.

— Как они это сделали? — не удержался я от вопроса.

— Не перевелись ещё умельцы на земле Русской, — усмехнулся генерал. — Чехол тоже возьми. Подарок старику от меня. И не забудь привет передать.

— Так, может, вы сами, — предложил я.

— Нет уж, — отказался Георгий Петрович. — Вы изымали — вы и возвращайте. Всё, мужики — давайте спать. Завтра рано в город возвращаться.

* * *

На следующий день я потихоньку расхаживал ногу, занимаясь хозяйственными делами. Наколол и сложил дрова. Скосил отросшую во дворе траву и граблями сгребал её в кучу, когда за оградой послышался треск мотоцикла.

Мотоцикл подъехал поближе и смолк. Я поднял глаза — возле моей калитки стоял Жмыхин. В руках он держал большую тряпичную сумку.

С нашей последней встречи егерь как-то осунулся. Глаза запали и смотрели настороженно. Кожа обтянула широкий лоб. Челюсти сжимались до желваков.

— День добрый, Андрей Иванович! — поздоровался Жмыхин. — Войти пригласишь?

Я помедлил и кивнул.

— Входите, Дмитрий Константинович. Вы по делу?

— по делу, — непонятно кивнул он, мельком оглядывая двор.

— Ну, пойдёмте в дом. Я чайник поставлю.

Я пропустил Жмыхина вперёд, а сам старался угадать — зачем он приехал. И как мне теперь себя с ним вести?

Ничего особенного не придумал, и решил вести себя спокойно, по-деловому. На контакт не идти, но и на возможные провокации не поддаваться.

Впрочем, Жмыхин и не собирался меня провоцировать. Сгорбившись над чашкой, он прихлёбывал чай, с хрустом разгрызая сухари, которые я поставил на стол прямо в пакете, за неимением вазочки. Глаза Жмыхина беспокойно перебегали с меня на убранство кухни.

Я тоже взял сухарь. По детской привычке макнул его в горячий чай и сразу же вытащил, чтобы не размок. Чуть передержишь — чай станет мутным, в нём поплывут неприятные крошки.

Жмыхин хрустнул сухарём и потянулся за следующим. Я не выдержал. Вряд ли он приехал ко мне, чтобы по-соседски попить чайку.

— Слушаю вас, Дмитрий Константинович!

Жмыхин снова оглянулся, а потом впился глазами в моё лицо.

— Думаешь, я твои постройки сжёг?

Молчать под его неотрывным взглядом было трудно. Врать тоже не хотелось. Какого чёрта? Жмыхин мне не кум, не брат, не сват. Чем меньше между нами недоговорённого — тем лучше.

Я кивнул.

— Думаю. Но доказать не могу. Поэтому беспокоиться вам не о чем.

Жмыхин положил на стол недоеденный сухарь и выпрямился.

— Вот именно! — с нажимом сказал он. — Нет доказательств. Потому что не я это. А приезжают ко мне. Допрашивают меня!

Последние слова он почти выкрикнул.

— Ты знаешь, сколько я здесь живу? Шестнадцать лет! Меня все знают! Ко мне из Ленинграда охотиться ездят. Ты был у меня, видел — всё для людей построено! А теперь что?

Я молча смотрел на него.

— Теперь получается — я преступник! Люди так говорят! А я шестнадцать лет — всё для них. Справедливо это?

Он снова сгорбился, не отводя от меня взгляда.

— Третью ночь не сплю. Делать ничего не могу. Воздуха будто не хватает. Хочу вдохнуть — а нечего! Пусто!

Словно в подтверждение этого он со свистом втянул в себя воздух.

— Сочувствую, Дмитрий Константинович, — сказал я.

— А не надо! — выкрикнул Жмыхин. — Только об одном прошу — не ври!

— В каком смысле? — не понял я.

— Доказательств нет? Вот и не ври. Не выдумывай. Мне здесь жить ещё, понимаешь?! И тебе тоже!

— Так я и не вру! — возмутился я.

Вывел всё-таки из себя, чёрт!

— Вот и хорошо! — внезапно успокаиваясь, кивнул Жмыхин.

Он коротко стукнул толстыми пальцами по столу. Внезапно лицо его скривилось.

— С животом что-то. Где у тебя туалет?

— В коридоре, направо, — сказал я.

Не хотелось отпускать его одного, но и идти вслед за гостем в уборную мне показалось глупым.

Жмыхин вышел, прикрыв за собой дверь. Я решительно убрал со стола чашки. Хватит с ним чаёвничать!

Вернулся Жмыхин минут через десять, повеселевший и успокоившийся.

— Как твоя нога, Андрей Иваныч? — спросил он. — Слышал — ты повредил её.

— Ничего, проходит потихоньку, — ответил я, не понимая — к чему этот вопрос. — Обычное растяжение.

— Проходит — это хорошо, — кивнул Жмыхин. — Я вот тут тебе гостинца привёз.

Он поднял с пола свою тряпичную сумку. Вытащил и поставил на стол трёхлитровую банку с мутноватой жидкостью. Рядом лёг промасленный свёрток в шуршащей бумаге.

— Что это? — машинально спросил я, хотя и так всё было понятно.

— Набор для поправки здоровья! — коротко хохотнул Жмыхин.

Смех его, как и крик, был нервным, неприятным.

— Не надо, — сказал я. — Заберите, Дмитрий Константинович.

— Подарки назад не забирают, — сурово ответил Жмыхин. — Не нравится — вылей сам, или выброси.

Он сложил сумку и сунул её в карман брюк.

— А я поеду. Дел много.

Я вышел вслед за ним.

Жмыхин оседлал запылённый «Урал» с коляской. Привычно ударил ногой по стартеру. Мотоцикл взревел.

Жмыхин отпустил сцепление, круто развернулся и с треском покатил вдоль улицы.

Я посмотрел ему вслед и пошёл в дом. Надо было сегодня же вернуть ружьё старику Худоярову.

* * *

— Может, ты сам, а? — спросил меня Павел.

— А что случилось? Дела?

— Да нет, — участковый отвёл глаза. — Чёрт, ладно! Пойдём.

Он рывком поднялся из-за стола. Привычным движением поправил кобуру на поясном ремне и нахлобучил фуражку. Почти вытолкал меня на улицу и с досадой захлопнул дверь пункта охраны правопорядка.

— Что с тобой, Паша?

— Да Катерина Худоярова. Здороваться со мной перестала. Я ей «здрасьте», а она смотрит, как на пустое место.

Я вспомнил высокую неулыбчивую невестку Худоярова. Кажется, мы виделись только раз, когда изымали ружьё у её тестя. И больше не встречались.

— Степан Владимирович, говорят, слёг, — продолжал Павел. — А Катерина нас с тобой винит. Мол, когда мы ружьё забрали — тогда и поплохело старику.

— Чёрт!

Я почувствовал себя виноватым.

— Что ж ты раньше-то молчал, Паша?

Участковый пожал плечами.

— А что толку говорить? Ружьё мы забрали по закону. Оставить не могли — это уже должностное преступление получалось. А слёг старик — так, мало ли, от чего он слёг. Возраст же.

Но я чувствовал, что Павел сам не верит тому, что говорит.

— Ладно, — успокоил я его. — Сейчас вернём ружьё. Обрадуется старик.

Мы подошли к дому Худояровых. Во дворе никого не было. Мы нерешительно помялись возле калитки.

— Ну, идём, что ли? — сказал Павел и первым шагнул во двор.

Сейчас же дверь дома приоткрылась. На крыльцо вышла невестка Худоярова. Тяжёлым взглядом, без улыбки посмотрела на нас.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна!

Павел зачем-то снял фуражку.

— Разрешите войти?

— Что вам нужно? — не здороваясь, спросила женщина.

— Мы к Степану Владимировичу, — вмешался я.

— Лежит он. Не встаёт. И нечего беспокоить старика.

— Мы его ружьё обратно принесли. Хотим вернуть.

Екатерина Васильевна осеклась на полуслове. Постояла, затем повернулась и молча ушла в дом, оставив дверь открытой.

Павел посмотрел на меня и кивнул головой в сторону двери.

В комнате старика меня настигло ощущение безнадёжности. Не было типичного запаха больницы — лекарства, хлорка и немытое тело. Просто тишина и тёмные, худые пальцы рук, бессмысленно перебирающие край пёстрого шерстяного пледа. Рядом, на стуле — пепельница, в ней два окурка «Беломора».

Павел молча стал у двери. Было слышно, как невестка Худоярова раздражённо гремит посудой на кухне.

— Степан Владимирович! — позвал я.

Глаза Худоярова неотрывно глядели в потолок. Услышав своё имя, он не пошевелился.

— Степан Владимирович, мы принесли обратно ваше ружьё. Его починили. Теперь из него снова можно стрелять.

Я хотел поставить чехол у стены. Но вдруг понял, что когда мы уйдём — он так и останется стоять. Без толку, без всякого смысла.

И ещё понял, что не могу этого допустить. Иначе всё, что сделал Георгий Петрович, станет напрасным.

Я расстегнул латунную пряжку чехла. Достал стволы и приклад. Одним движением отсоединил цевьё и вставил стволы в колодку. Они мягко щёлкнули. Мастера постарались на славу — стволы плотно сидели в колодке. Я присоединил цевьё.

— Взгляните, Степан Владимирович!

Веки старика чуть дрогнули.

Тогда я положил ружьё прямо поверх одеяла и осторожно взял сухую прохладную руку.

— Попробуйте!

Пальцы Худоярова бережно ощупывали оружие. Они скользнули по стволам, задержались на гравировке колодки. Прошлись по куркам и спусковым крючкам.

Я поднял голову — старик смотрел прямо на меня.

— Оно исправное, — зачем-то повторил я. — Можно стрелять теперь.

Сухие губы в густой седой щетине разомкнулись, и я услышал:

— Спасибо.

Голова старика снова лежала на подушке.

Чёрт! Не так. Всё не так!

— Степан Владимирович, где у вас патроны?

Старик шевельнул глазами в сторону деревянного платяного шкафа. Я открыл дверцу и увидел на полке банку дымного пороха, начатую коробку с капсюлями, изрубленный валенок и огарок стеариновой свечи. Остальное снаряжение беспорядочно громоздилось в глубине полки.

Рядом со свечой лежал порыжевший от времени патронташ с кожаным клапаном. Я открыл его — он был наполовину полон. Неизвестно, чем заряжены патроны, но тут уж делать было нечего. На всякий случай я заглянул в латунные гильзы и увидел залитые стеарином картонные пыжи.

— Андрюха, ты чего? — в недоумении спросил Павел.

Я улыбнулся.

— Паша, принеси Степану Владимировичу обувь. Стрелять пойдём.

Павел открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал и вышел из комнаты. Я потянул ружьё из рук старика.

— Пойдёмте на крыльцо, Степан Владимирович! Я вам помогу. Сами попробуете.

Я помог старику сесть в кровати. Павел стоял рядом с большими, подшитыми войлоком и кожей валенками. Степан Владимирович опустил в них тощие ноги в узлах синих вен и, опираясь на меня, встал. Чёрные сатиновые трусы доходили ему почти до колен. Заношенная майка обвисла на худых плечах.

— Да куда же ты голым-то, отец? — изумлённо воскликнула Екатерина Васильевна.

Но старик только молча махнул рукой.

— Ничего, мы ненадолго, — сказал я.

На крыльце я взвёл курки «тулки» и помог старику приставить её к плечу. Прижал покрепче, чтобы смягчить отдачу. Стволы уставились в летнее небо высоко над крышами соседних домов.

— Давайте, Степан Владимирович!

Два выстрела грохнули, один за другим. Двор заволокло густыми клубами сизого пахучего дыма. В ушах зазвенело.

Я осторожно придержал ружьё.

— Пойдёте в дом, Степан Владимирович? Или хотите на воздухе посидеть? Давайте, я ружьё отнесу к вам в комнату.

Я сказал это и осёкся.

По морщинистой щеке старика, застревая в седой поросли, одна за другой текли слёзы.

* * *

Поздним вечером я грустно стоял над эмалированной раковиной, полной грязных тарелок. И в прошлой-то жизни не любил мыть посуду, и в этой не задалось. В деревне, при отсутствии водопровода, это настоящая головоломка.

На улице мягко заурчал автомобильный двигатель. В окне метнулись огни фар. Я услышал, как скрипнула калитка, а несколькими секундами позже кто-то осторожно постучал в дверь.

Кого там принесло, на ночь глядя?

На улице стояла женщина. Светлые кудри, уложенные с помощью химической завивки, она прятала под широким лёгким шарфом. Одета по-городскому — тёмно-синие джинсы в обтяжку и светлая куртка.

Женщина испуганно смотрела на меня.

Я взглянул поверх её головы и увидел возле калитки белые «Жигули» третьей модели.

— Здравствуйте.

Я перевёл взгляд на женщину.

— Здравствуйте, — торопливо ответила она. — Вы егерь? Мне сказали, что он здесь живёт...

— Да.

Я посторонился.

— Проходите.

— Нет-нет!

Женщина испуганно замотала головой.

— Я только на минуту. Вы меня не узнали?

Я всмотрелся в её лицо. Определённо, где-то я её видел. Но где?

— Месяц тому назад, на озере, — сказала женщина. — Мы с мужем охотились на уток, а вы хотели нас задержать. Помните?