37. Инга

— Что? — в голосе Серебрянцева зазвенело беспокойство, как будто он боялся, что случайно выболтал какие-то секреты.

— Ты разговариваешь во сне, — послушно повторила я, чувствуя легкое удовлетворение от того, что смогла пусть немного, но смутить его. — Признаешься во сне в своих чувствах… И даже всерьез называешь себя идиотом. Оказывается, когда ты никем не притворяешься, Яр, ты вполне самокритично относишься к своим выходкам.

— Ты зараза.

— Нет, — возразила я. — Зараза тут ты, Серебрянцев. Чихаешь, кашляешь, умудрился каким-то образом влезть под дождь и простудиться. Короче, идиот — это было очень правильно и самокритично. Но в целом, ты бываешь неплох.

Наверное, Серебрянцеву очень хотелось что-то меня спросить или попробовать поспорить, но, к счастью для него, говорить он до сих пор мог с трудом — и свое бесценное мнение всё же придержал при себе. Я, не удержавшись, хихикнула. Нет, всё же, что за человек!

Он, конечно, может быть очень противным, но в целом-то хороший парень. И я даже почувствовала некую радость от того, что повстречалась с ним. Пусть мы были знакомы меньше недели, а я всё равно чувствовала, что Ярослав мне близок.

Хоть были и некоторые сомнения по этому поводу.

— Расскажи что-то, — попросил вдруг он шепотом. — О себе… О своей семье.

Я хотела съязвить, но удержалась.

— Я одна в семье, — поделилась я. — И па… папа и мама меня очень любят. И оберегают.

— Я обязательно понравлюсь твоему папе.

Вот это вряд ли. Если мой отец узнает, что Яр приписывал мне с ним же роман, то он вместо пожать руку пожмет чье-то горло. И правильно, в принципе, сделает.

— Ну не знаю, — предпочла чуть мягче ответить я. — Он у меня строгий и очень умный. Кстати! Тоже мог бы быть профессором, но после защиты диссертации бросил университет и занялся бизнесом. Преподавательская деятельность — немного не про него. Ему больше нравится, хм, практиковаться. Он у меня гениальный математик! И если ты расскажешь моему папе о своих взглядах на технические науки, — я закатила глаза, — то тебе укажут на дверь.

— Я воздержусь.

Почему-то я очень сомневалась в том, что Серебрянцев вообще умеет сдерживаться, но опять-таки предпочла временно оставить мнение при себе. Пусть питает иллюзии по этому поводу, у меня ещё будет предостаточно времени для того, чтобы немного вправить ему мозги.

— А мама? — кажется, Яр решил детальнее разобраться в моей семейной истории. Я только вздохнула.

На самом деле, я терпеть не могла что-либо рассказывать о себе. Привыкла к тому, что единственные, кому я могу доверять какие-либо секреты, это мои родители.

— Мама у меня тоже очень хорошая, — улыбнулась я. — Она не привыкла сидеть на одном месте ни минуты. Тоже работает, вместе с папой, хотя они и дома, и на работе стараются так делить обязанности, чтобы не было конфликтов. Вроде получается. Они у меня ещё молодые! Я родилась, когда маме было двадцать, а папе — двадцать два.

— Вот как. Так твой папа, получается, не старше этого… — Серебрянцев вовремя перехватил мой взгляд и умолк.

— Одного возраста, представляешь? — язвительно поинтересовалась я.

Ну неужели так трудно понять, что “папуля” — это ласковое обращение к отцу? Но ладно. Спишем это на то, что у Серебрянцева сейчас температура, он плохо себя чувствует и ещё хуже соображает.

Возможно, у него эта температура была всю неделю. Потому что плохо соображал в определенных отраслях он постоянно.

— Вот как, — протянул Ярослав вместо того, чтобы позволить себе язвительные комментарии по поводу возраста мужчин в моей жизни, вздохнул и наконец-то счел нужным больше ничего не добавлять и никак не комментировать мою личную жизнь.

— А бабушек и дедушек у меня нет, — надеясь сменить тему разговора, неожиданно призналась я.

— Как так?

— Ну… — я закрыла глаза, пытаясь расслабиться. — Папа вообще, считай, сирота. Он то ли в четырнадцать, то ли в пятнадцать сбежал из дома, и, если я правильно поняла, то были не его настоящие родители. А где настоящие, усыновили ли его или случилось что-то другое, он никогда и не рассказывал, говорил, что это не имеет значения. Его неродные родители много пили и пытались воспитать его таким же, как и сами, глупым, ограниченным любителем водки. Не получилось. У него даже на плече остался шрам то ли от хлыста, то ли от ремня, “отец” приложил. А у мамы семья тоже далека от идеала. Её мать умерла, когда рожала второго ребенка, моего дядю — мы почти не общаемся с ним, кстати. А дедушка, мамин папа, не хотел принимать мамино увлечение, он был довольно богат, а мой отец, как ты понимаешь, не особо, просто бедный студентишка с глобальными планами. Мама убежала из дома, оборвала с ним все контакты. А потом уже, когда папа смог добиться успеха, кажется, у деда от злости и зависти просто сердце не выдержало.

Серебрянцев вздрогнул. Мои откровения об истории семейства, кажется, его не шокировали, но заинтересовали так точно. Я сама понимала, что жизнь моих родителей больше похожа на какой-то сюжет книжки, но…

— Так она использовала сюжет твоей семьи?

— Что? — удивилась я.

— Лакур. Она взяла за основу историю твоих родителей?

Черт!

Как я, разоткровенничавшись, могла забыть о том, что одна из первых моих книг была о мужчине, так сильно похожем на моего отца? Как это могло выпасть из моей головы? Дура, дура, дура!

— Да, — поняв, что слишком долгая пауза ни к чему хорошему не приведет, выдохнула я. — Рассказала ей когда-то, а она вдохновилась и решила написать книгу. Мама и папа были не против.

— Получается, ты не только редактор. Ты ещё и муза.

Я скривилась.

— Муза Инги — это её кот, — сообщила я мрачно.

— Интересно.

Да, очень интересно. Милый, пушистый котик, который готов кому угодно выдрать глаза. И Серебрянцеву, если слишком о многом будет догадываться! Главное, чтобы он не вспомнил, что я когда-то тоже упоминала о своем коте, которого очень люблю. Потому что если Ярослав наконец-то поймет, что Инга Лакур — это я, то будет очень… Очень неприятно.

Нет, возможно, я и признаюсь ему когда-то. Но сейчас ещё рано.

— Что-то ты разговорился, — наконец-то вздохнула я. — Тебе спать пора. Давай, закрывай глаза… Надо набираться сил. А завтра будем лечиться ещё усерднее.

— Но…

— Я останусь, — пообещала я. — Но ты сейчас закроешь глаза и будешь послушно спать. Хорошо?

— Хорошо, — сдался Ярослав. — Как прикажете, моя Валькирия.

Я уже даже не ругалась. Пусть уж лучше Валькирия, чем Инга Лакур. Потому что если случайно всплывет этот секрет, папа меня придушит. А если станет достоянием газет, то…

Открутит Серебрянцеву голову.

И правильно, если честно, сделает. Потому что главное правило семьи Тобольских: холодная голова и чистый разум помогут выпутаться из любой ситуации. А оставаться холодной рядом с Серебрянцевым у меня не получилось, о какой бы части тела ни шла речь.