Глава 3. Безысходность

— Врачи бессильны.

Эти слова как гром среди ясного неба звучат в кабинете брата, и я ярко ощущаю, как меня начинает трясти. Перед глазами темнеет, словно кто-то медленно выключает свет в комнате, и я пытаюсь зацепиться взглядом за что-то, за стол, за лицо Мирея, но всё плывёт, расползается по краям.

— Как это..? — голос звучит чужим, не моим, и я не понимаю, как вообще могу говорить, когда горло сжато так, словно мне туда суперклей налили. — Мирей... Они говорили же... говорили про инновационные методы? Неужели ничего?

У меня во рту пустыня. Язык заплетается как у пьяной, и я не понимаю, как не ошибаюсь в словах, когда говорю, потому что губы не слушаются. Дрожат. Каждое слово проталкивается через комок в горле, который становится всё больше, всё тяжелее.

— Они попробовали их все, — голос мужчины звучит глухо, устало. Он стоит у двери, сжав руки перед собой, и смотрит на меня так, будто боится, что я сейчас сломаюсь окончательно. — Всё, что можно было испробовать... Юна!

Перед глазами темнеет ещё сильнее, и я сползаю по стене, где стояла. Хватаю отчаянно воздух ртом, но его не хватает. Лёгкие горят, сжимаются, отказываются работать, и внутри поднимается паника. Холодная. Липкая. Мне хочется кричать. Рядом присаживается Аргон и хлопает меня по щекам, резко, больно. Кожа сразу вспыхивает жаром.

— Дыши! — его голос пробивается сквозь туман в голове. — Мир, воду неси!

Слышу топот, быстрый, и чувствую через минуту, как брат пытается меня напоить водой, прижимая стакан к губам. Делаю глоток, давлюсь, кашляю, потому что вода идёт не туда. Но пью, потому что горло пересохло до боли, и когда каждое слово царапает изнутри. А затем брат подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и усаживает в своё кресло, поглаживая по голове. От этого прикосновения на глаза наворачиваются слёзы. Жгут. Но я не даю им пролиться, потому что если начну плакать сейчас, то не остановлюсь.

— Ч-что нам теперь делать? — спрашиваю, стискивая подлокотники кресла так сильно, что ногти трещат. — Что они говорят вообще?

В груди щемит надежда, тонкая, хрупкая, как стеклянная нить, что есть ещё хоть что-то... хоть один вариант, хоть какая-то зацепка, за которую можно ухватиться и не упасть окончательно.

— Мы пробовали все варианты и комбинации крови, что есть, — Мирей замолкает, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как он смотрит мимо меня, и в его глазах что-то тяжёлое и мучительное мелькает. А у меня внутри всё сжимается от страха, потому что я знаю этот взгляд. Он появляется только тогда, когда новости совсем плохие. — Кроме одной. Крови Каина. По прогнозам врачей именно она должна запустить процесс восстановления в организме Кая.

Новость одновременно хорошая и очень плохая. Очень.

Нам нужно достать кровь Каина. Но это нереально. Просто невозможно. Он не согласится, даже если я встану перед ним на колени и буду умолять. Не знаю, что будет, если он узнает, что я жива. И скрыла от него ребенка... Не знаю, убьёт ли он меня сразу или будет мучить медленно. Он ненавидит меня, думает, что я обманула его. Сказать ему о ребенке…? Нет. Это слишком опасно. Нас могут убить. Мой малыш будет под угрозой. К тому же… он чудовище, у которого нет сердца.

— А если дать ему то, что он хочет? — смотрю на Аргона умоляюще, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Дать ему возможность перенести могилу?

Но он лишь головой качает, медленно, и это жутко разрушает меня, просто разносит остатки моей надежды в пыль, мелкую, серую, которая оседает на дне души и душит.

— Нет, — голос его жёсткий, непреклонный, и я понимаю, что спорить бесполезно, потому что, когда Аргон говорит таким тоном, он не меняет решения. — Не вариант. Он заподозрит. Он не идиот... он слишком опасен. Я ещё помню, как он перевернул половину верхнего города за несколько часов, как только вышел из больницы, пока не узнал, что тебя похоронили. И даже вспоминать не хочу, что было после этого.

Я напрягаюсь сильнее. Аргон не рассказывал мне, что происходит в верхнем городе. Я знала только про письма, и случайно... Коробка с ними упала мне на голову и засыпала всё в кабинете брата два года назад. Сотни писем рассыпались по кабинету и все с одной подписью. Деза. С тех пор он отсылал их обратно.

— Но что делать тогда? — шепчу и слёзы всё-таки прорываются, текут по щекам и я не могу их остановить. Не могу сдержать то, что рвётся изнутри. — Я... я не знаю. Мне придётся вернуться.

Аргон поворачивается к окну, и я вижу, как его тело напрягается, каждая мышца под татуировками ходит, и он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Словно скала, готовая обрушиться.

— Ты с ума сошла? Юна, это чудовище перевернуло весь верхний город, пытаясь тебя найти. Ты хоть понимаешь, что он сделает с тобой, когда поймает?

— У меня нет другого выбора.

— Юна, он не выпустит тебя. Ваша метка сработает, и он почувствует тебя. Сразу. Разрушенная метка потянется к паре. В ту же секунду, как ты окажешься рядом.

— Вариантов больше нет... — встаю с кресла, пошатываясь, потому что ноги ватные и совсем меня не держат. Я заставляю себя ходить по комнате. Не могу сидеть на месте. Не могу просто принять это и смириться.

Аргон молчит несколько секунд, смотрит в окно на грязно-серое небо нижнего города, и я вижу, как его челюсти сжимаются и разжимаются, как он взвешивает варианты, прокручивает в голове что-то, что я не могу прочитать по его лицу.

— В его особняке есть мой человек, — произносит он наконец, и я замираю на месте, поворачиваясь к нему всем телом. — Блять… Юна. Что мы творим. Мы рискуем. Очень сильно рискуем если ты попадешься. Так вот, человек есть. Но к самому Каину доступа у него нет. Есть одна идея, но, если хоть где-то просчитаемся и спалимся… нам не жить.

Я останавливаюсь напротив брата, он, повернувшись ко мне, достаёт из ящика стола шкатулку. Чёрную, с гравировкой на крышке, которую я не могу разобрать. В ней лежит длинный браслет, похожий на наруч, тонкий, почти прозрачный, с прожилками металла внутри, которые переливаются на свету, словно живые.

Аргон берёт мою руку, аккуратно, и надевает его, защёлкивая. Браслет полностью скрывает метку, обхватывает запястье плотно, но не давит, вот только проблема в том, что он похож на тонкое стекло, которое можно разбить одним неловким движением. Я непонимающе смотрю на него, провожу пальцами по поверхности, и Аргон говорит тихо, почти шёпотом, наклоняясь ближе:

— Это... это блокиратор метки, — его голос серьёзный, и в нём слышится что-то, что заставляет меня замереть. — Всего в мире таких два. Он работает недолго и очень хрупкий. Если ты повредишь его тебе конец. Метка проснется, и Каин почувствует тебя мгновенно.

Он сжимает мою руку, и в его глазах я вижу страх, который он так редко показывает, и от этого внутри всё холодеет.

— В доме Деза есть вакансия горничной, мы хотели подослать еще одного нашего человека… но раз выхода больше нет, — продолжает он, не отпуская мою руку. — И ты поедешь туда. Мы не можем доверить это дело никому, кроме нашей семьи.

Я это понимала и сама, ещё до того, как он сказал, потому что это логично, потому что никто другой не справится, никто не будет рисковать так, как рискую я, ведь на кону жизнь моего сына.

У нас не было вариантов, кроме этого. Вообще никаких. Либо я пойду туда, либо Кай умрёт, и это не выбор, потому что выбора нет, когда речь идёт о жизни ребёнка.

— Твой человек поможет?

— Да, — кивает Аргон, и в его взгляде мелькает что-то, что я не могу определить. — Ему можно верить на все сто процентов. Он устроит тебе собеседование.