Глава 4. Обещаешь?

Его комната как маленький океанариум, и я каждый раз, входя сюда, чувствую, как внутри что-то тёплое разливается, потому что это его мир. Его маленький безопасный мир, где нет больниц, уколов и боли.

Кай обожает китов и мечтает увидеть хоть одного вживую, и он говорил мне вчера, засыпая, что, когда вырастет, обязательно поплывёт в океан и найдёт самого большого кита на свете. Поздоровается с ним.

Тут стоит два аквариума с рыбками. В одном золотые, в другом неоновые, светящиеся в темноте. Аквариум с маленькими черепашками, которые медленно ползают по камням, и Кай кормит их и разговаривает с ними, спрашивает, как дела, не холодно ли им.

Мы лежим в обнимку с ним на его кроватке, узкой, детской, с бортиками, чтобы он не упал во сне, и я перебираю его волосы на макушке, мягкие, почти белые как у Каина.

Пока он смотрит на проекторе, как морские звёздочки перебирают лапками по дну моря, медленно, плавно, и его заботит каждая из них. Он спросил сегодня, холодно ли им на дне, не грустно ли им без мамы, и я не знала, что ответить, потому что как объяснить ребёнку, что у морских звёзд нет мам в том понимании, в каком он думает.

Я вспоминаю, как мы в первый раз поехали с ним в центр города, в гастролирующий дельфинарий. Он был так счастлив, когда ему разрешили поплавать с инструктором и поиграть в мяч с дельфином. Смеялся так громко, что все вокруг оборачивались и улыбались, потому что его радость была заразительной. Чистой. Детской. Радостью, которую невозможно подделать. Восторгом светилась каждая черточка его лица, каждая морщинка у глаз, когда он щурился от счастья.

А сейчас он грустит из-за того, что мне придётся уехать от него, и это разрывает меня на части, потому что я не хочу уезжать, не хочу оставлять его, но выбора нет.

Он так мал. Ему четыре года, но большую часть времени, что прожил, провёл в больнице и я помню, как он плакал в первый раз, когда ему ставили катетер. Как я держала его за руку и обещала, что всё будет хорошо, что скоро мы поедем домой. Хотя, я даже не знала, правда ли это.

Я там всю беременность провела. В палате на третьем этаже, где окна выходили на свалку. Смотрела на неё и думала, что если мой ребёнок родится живым, если он выживет, то я сделаю всё, чтобы он никогда не видел этой свалки, этой грязи, этого ужаса.

Когда немного раскачалась и пришла в себя я узнала, что беременна. Это был шок. Удар, который я не ожидала, а врачи сказали, что это чудо. Такого не бывает, что не пробуждённая омега не может забеременеть.

Дяде с братом пришлось заплатить очень приличную сумму денег врачам за секретность. Они все как один кричали о прорыве и упущении возможностей, хотели забрать меня в исследовательский центр. Изучать.

Непробуждённая беременная омега. Доминантная. Прорыв. Невозможно. Все кричали как один об исследованиях, шансах и прочем, и мне пришлось подписать кучу бумаг, в которых я отказывалась от любых претензий к врачам, если что-то пойдёт не так.

Но был и минус, о котором я узнала только на четвёртом месяце беременности, когда начались проблемы. Яд, которым меня отравили поразил и ребенка. Врачи говорили, что ребёнок не выживет, что нужно прервать беременность пока не поздно. Я ценнее. Мои гормоны в будущем могут помочь пробудится другим омегам. Говорили так, словно я мышь для опытов и уже раздала себя на исследования.

Его жизнь вымоленное и выстраданное чудо, которое я выцарапала у судьбы зубами, ногтями, молясь каждую ночь, чтобы он родился живым, чтобы он дышал, чтобы у него было сердцебиение.

Вот только он болен.

Его органы не могут работать как у всех, печень, почки, селезёнка — всё поражено ядом, который до сих пор циркулирует в его крови, медленно, но неумолимо разрушая его изнутри. У него нет достаточно сильных альфа-гормонов для подавления отравы, потому что он родился на пограничье, как и я, и сколько бы врачи ни чистили и ни переливали кровь. Всё бесполезно. Всё возвращается обратно через несколько недель.

Искусственная кровь не подходила, потому что в ней нет живых гормонов. Кровь семьи тоже не подходила. Доноры-альфы тоже не помогали, потому что их кровь работала только временно, давала облегчение на месяц, может, два, а потом всё начиналось заново.

Изматывающий его процесс. И очень болезненный, потому что чистка крови это не просто капельница, это часы под аппаратом, когда его кровь прогоняют через фильтры.

Я не хотела ему такой судьбы, не хотела, чтобы он рос в больницах, чтобы его детство состояло из белых стен и запаха лекарств, но что я могла сделать?

Я хочу видеть его счастливым, хочу, чтобы он бегал, прыгал, играл с другими детьми, а не лежал под капельницами. И если для этого нужно пробраться под видом служанки в особняк Деза и выкрасть его кровь… я готова и на это. Готова на что угодно, хоть в ад спуститься.

Я встречусь лицом к лицу с чудовищем, которое меня ненавидит, которое считает, что я обманула его. Украду кровь и сделаю что угодно, но мой сын будет жить. Будет здоров. И увидит китов. Настоящих, больших, в океане, как мечтает.

— Тебе плавда-плавда нузно уехать? — он обиженно сопит мне в шею, и я чувствую, как его тёплое дыхание щекочет кожу. Кай водит своим крохотным носиком возле проколотый железы. Принюхивается. Ему нравится запах который он там чувствует, а меня в этот момент разрывает от осознания, что Деза пометил меня вечной меткой… Когда? Зачем? Аргон молчал, но врачи в один голос уверяли, что если бы не метка, то я была бы мертва. Деза видел меня мертвой и, по сути, только это спасает меня от него. Он бы не поверил в мою смерть если бы не видел тело. Но метить…? Неужели он так сильно не хотел отпускать свою собственность, что решил поставить печать посмертно?.. Ответов не было.

Кай перекидывает свою ножку в голубых пижамных штанах мне через живот, зажимает, словно боится, что я исчезну прямо сейчас. — Мозет, ты не поедешь?

— Это ненадолго, — шепчу, поглаживая по спинке, чувствуя, как он прижимается ко мне сильнее, и от этого внутри всё сжимается от нежности и боли одновременно. — На пару недель, и всё. Больше я не поеду никуда.

Он тут же обхватывает моё лицо ладонями, маленькими, тёплыми, и смотрит в глаза своими серыми, такими серьёзными, по-взрослому серьёзными, и в них столько надежды, что я боюсь не оправдать её:

— А на мизинтиках клянешься?

Я улыбаюсь и положив руки ему на бока, начинаю щекотать, быстро, легко, и он с диким визгом слетает с меня, начинает вертеться, пытаясь отползти, смеясь так, что задыхается:

— Мамаааааа! За-за-заааа заплещённый плиём! Мам!!!

Перестаю щекотать и поглаживаю его по вспотевшему красивому личику, провожу большим пальцем убирая прядь волос, прилипшую ко лбу.

— Обещаю, — шепчу и перехватываю его мизинчик своим, сцепляя их, как мы всегда делаем, когда даём самые важные обещания. — Я вернусь. Ты даже соскучиться не успеешь.

Он улыбается и кивает, и в этой улыбке столько доверия и чистой, безусловной любви. Внутри всё переворачивается, и я обнимаю его снова, прижимаю к себе крепко, зарываясь лицом в его волосы.

Я не имею права подвести его.

Не имею права вернуться с пустыми руками.

Даже если для этого придётся снова встретиться с его отцом.