Глава 23. Розы

Дверь открылась с тихим скрипом, и насыщенный, удушливо-яркий запах ударил мне прямо в лицо, такой концентрированный, что в голове мгновенно помутнело.

Что-то цветочное, сладкое до приторности, когда аромат перестаёт быть приятным и начинает давить на что-то глубокое внутри, туда, где живёт что-то первобытное и жаждущее тишины.

Каин потянул меня сквозь полутёмный коридор, который освещала только приоткрытая дверь впереди, но и её свет был таким тусклым, что я едва разбирала дорогу под ногами, ступая за ним осторожно, почти на цыпочках.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее меня сотрясала мелкая нервная дрожь, а во рту стояла пустыня. Что он там скрывает? Этот вопрос всё ещё кружил в голове, несмотря на то что ответ был уже совсем близко, и именно это меня и пугало: он спросил, не сбегу ли я после того, как увижу.

Мы остановились около приоткрытой двери, и я почувствовала, как его тело напрягается. Это было не то напряжение готовящегося к удару хищника, которое я уже научилась читать. Другое. Почти человеческое.

Его рука сжала мою ладонь крепче, почти болезненно, и я сжала в ответ, молча, просто давая ему понять, что я здесь, потому что что-то подсказывало мне: сейчас ему это необходимо куда больше, чем он когда-нибудь признает вслух.

Тяжёлый выдох. Его плечи медленно расслабились.

Он толкнул дверь.

Удержаться на месте и не сделать шаг назад потребовало от меня всех сил, которые у меня были, потому что открывшееся передо мной алое марево оказалось таким оглушительным, что весь мир сузился до этого единственного, пульсирующего цвета, и я не смогла сдержать сдавленного, растерянного вдоха.

Розы.

Огромное, бесконечное количество роз. Необычных, тёмно-алых, почти чёрных у основания лепестков, они словно живая паутина оплетали всё помещение стеклянного купола изнутри, ползли по стенам, свешивались с потолочных балок, стелились по полу, превращая всё вокруг в один сплошной, дышащий, пульсирующий цветник.

Удушливый запах здесь стал ещё ярче, до того концентрированным, что казалось, он въедается прямо в кожу, пропитывает насквозь, и мне почему-то подумалось, что я не забуду его никогда в жизни, что он уже стал частью меня, этот запах, этот свет, этот безумный, больной, невозможный сад.

Каин тянул меня вперёд, сквозь этот тесный, живой коридор из цветов, и я, оглядываясь по сторонам, только сейчас поняла, что купол был тёмным лишь снаружи. Изнутри через матовое стекло всё было прекрасно видно, а под самым сводом чуть приоткрытое фрамужное окно пропускало снаружи тонкую струйку воздуха, которая, впрочем, совершенно не справлялась с этим ароматом. Свежего воздуха здесь попросту не было. Он был поглощён цветами без остатка, растворён в них.

Из-за широкой спины Каина я не видела, что находится впереди, до тех пор, пока он не остановился и, развернувшись ко мне, не обхватил плечи обеими руками. Деза смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде стояло что-то, чего я раньше никогда в нём не видела.

Сомнение.

Он держал себя на краю пропасти силой воли, одним только выдохом, словно в последний раз взвешивал, нужно ли ему это делать.

— Я бы не хотел, чтобы ты это видела... — произнёс тихо и это в голосе Деза ощущалась страннее, чем любой его рык. — Подумай хорошо.

— Я уверена, — ответила, не отводя взгляда.

Его лицо на секунду исказилось болезненной гримасой, которую он тут же убрал, словно смял и выбросил. Не отпуская моих рук, он медленно отступил в сторону.

Я не сразу поняла, что вижу. Мозг отказывался складывать это в единую картину, потому что это попросту не укладывалось ни в какую логику. Огромный прямоугольный постамент из белого камня занимал центр купола, окружённый со всех сторон стеной живых роз, словно алтарь в чьём-то храме. А на крышке постамента лежала обнажённая женщина.

Она словно спала.

Настолько искусно и живо она была сделана, что я подошла ближе прежде, чем успела остановить собственные ноги, и только присмотревшись, поняла, что это скульптура. Мрамор или что-то похожее. И замерла.

— Это... — выдохнула, не в силах закончить.

— Это ты, — отрезал Каин, и его голос прозвучал глухо, на одном коротком выдохе. Когда я молниеносно обернулась к нему, он смотрел куда-то в сторону, не на меня.

— Зачем? — горло сжало так, что слова продирались с трудом, царапая. — Зачем тебе это здесь, Каин? Ты для этого хотел выкупить моё тело у Аргона?

— Да, — просто ответил он, и в этом коротком слове было столько всего, что у меня под рёбрами словно чья-то рука сжала внутренности и сжимала всё крепче с каждым следующим словом. — Я хотел, чтобы ты была всегда здесь. Со мной.

Он повернулся ко мне, сделал шаг навстречу, и его большие, тёплые ладони обхватили лицо, заставляя смотреть на него, и он искал в моих глазах эмоции так отчаянно, словно от этого зависело что-то очень важное для него.

Притянув его к себе, заставив наклониться, потому что я сильно ниже, а он, кажется, за эти годы стал ещё больше, я уткнулась лицом в его шею и просто вдохнула. Такой родной, такой свой запах табака и той дикой сладости, которая теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с безопасностью.

Прижалась крепче, чувствуя, как внутри всё дрожит, как что-то рассыпается и тут же складывается заново в другую, более правильную форму, и его присутствие зашивало те дыры внутри, с которыми я, оказывается, так долго привыкла жить.

Каждый его поступок в отношении меня рушил всю память о том, что было. Стирал её не грубо, не рывком, а медленно, как прибой стирает надписи на мокром песке, не оставляя ничего. Ни ненависти, ни боли. Видя это место, этот безумный склеп из алых роз, я понимала, что это и было его раскаяние. Не слова, которые ничего не стоят. Поступки.

— Никуда я от тебя не сбегу, слышишь? — прошептала, и голос предательски переломился на последнем слове, а глаза обожгло так резко, словно кто-то плеснул в них кипятком. Вжимаясь в него крепче, я хотела только одного: чтобы никакой преграды между нами больше не осталось. Вообще никакой. Никогда.

Рваный вдох, и его руки сомкнулись вокруг меня, впечатывая так, что остатки воздуха из моих лёгких просто вылетели.

Мы стояли так минуту, или больше, или целую вечность: время здесь, среди этих роз и этого удушливого аромата, перестало иметь значение.

Я дрожала и тихо плакала у него на груди, а он гладил меня по спине и шептал что-то в ухо, что-то тихое, нежное, совершенно невозможное для того Каина Деза, которого я знала раньше.

Нежность его прикосновений разбивала все мои стены по одной, и каждое его слово отзывалось эхом внутри. Если бы мне кто-то когда-то сказал, что сам Каин будет стоять вот так и гладить меня по спине и шептать нежности, я бы рассмеялась этому человеку прямо в лицо. Покрутила бы пальцем у виска и ушла, не оглядываясь.

— Мне кажется, ты преувеличил мою красоту, когда делал заказ у мастера, — прошептала ему в шею, нервно хихикая сквозь всхлипы и злясь на себя за эти слёзы.

— Нет, — отозвался он без паузы. — Он сделал всё по фотографии.

Я оторвалась от него в ту же секунду, обернувшись к скульптуре, а потом снова посмотрела на Каина.

— По какой ещё фотографии?

Уголок его губ дрогнул в едва заметном движении. Достав телефон из внутреннего кармана, он молча развернул его ко мне. Сердце замерло в груди и сорвалось в бездну. На экране была комната, которую я узнала мгновенно, каждой клеткой тела. Комната, где мы провели его гон. И я на ней сплю, раскинувшись на смятых простынях, волосы разметались по подушке, лицо расслабленное, совершенно беззащитное. Один в один то, что лежало сейчас на крышке этого постамента из белого камня. Я даже не знала, в какой момент была сделана эта фотография, и от этого осознания по коже прошла странная, щекочущая дрожь.

— Ты всё это время хранил её... — выдохнула. — Я же здесь без одежды, какая стыдоба...

Его смех, утробный и ласковый, отдался в моей груди тёплой щекоткой, и что-то лёгкое, почти невесомое, словно крылья бабочки, порхнуло по душе.

— Ты прекрасна, — произнёс он, убирая телефон. — И это не стыдоба. Твоё тело настолько красиво, что я постоянно тебя хочу.

— Ты не удалил её... — я поймала его взгляд и не отпустила, потому что нужно было знать. — Даже когда думал, что я обманывала тебя?

Он помолчал секунду, и в этой секунде было что-то очень тяжёлое.

— Хотел, но каждый раз останавливался. Я смотрел на неё каждый день, Юна. Каждый чёртов день смотрел на тебя спящую и не мог насмотреться.

Обнимая его крепче и зарываясь лицом в его грудь, я поняла наконец, зачем ему нужна была Мазари. Если она сотворила такую живую, дышащую красоту из цветов, которая принадлежала мне, которая была создана ради меня, то я не буду себя накручивать и придумывать лишнего. К тому же теперь она в прошлом и больше никак не навредит. А этот купол пусть остаётся.

— Я думаю, постамент нужно отсюда убрать, — тихо произнесла.

— Купол тоже снести? — спросил он, и я отрицательно качнула головой, вытирая ладонью щеку. — Нет. Мы поставим здесь лавочку и столик. И это будет самый прекрасный сад, который будет греть мне душу, потому что каждый раз, приходя сюда, я буду думать о том, что ты это сделал для меня.

Его руки сжали меня ещё крепче, до невозможности, до хруста, словно он хотел убедиться, что я настоящая, что я не исчезну снова.

— Ты невероятная, — выдохнул он в мои волосы. — Моя омега.

— Твоя омега кое-что хочет... — тихо произношу, проводя по мощной груди и невзначай цепляя пуговку на рубашке. Расстёгивая. И следующую. Чувствую, как его дыхание становится глубже, а ладони скользят к моим бёдрам, сжимая сквозь ткань, и между нами воздух сгущается до состояния прикосновения.

— И что же хочет моя омега? — рокочущий баритон обжигает сознание.

— Своего альфу...