Глава 25. Неожиданно

Достав яблоки из микроволновки, я пересыпала их в большую миску. Стараясь не обжечь пальцы о горячие кусочки, взяв ложку, и медленно начала перемешивать их с мёдом и корицей.

Тягучая сладость цеплялась за мякоть, обволакивала, стекала по краям, а коричневые крупинки пряности прилипали к каждой дольке, и от этого по кухне расползался такой густой, насыщенный запах, что казалось, его можно было есть отдельно, ложкой.

Кай сидел рядом на стуле, упираясь локтями в стол, и следил за каждым моим движением с серьёзностью, которой у других детей хватает разве что на мультики. Нога у него нервно подёргивалась, пятка стучала по плитке, а взгляд постоянно тянулся к миске так жадно, что я почти физически ощущала его нетерпение.

Он был абсолютно счастлив от одной мысли, что сегодня я пеку его шарлотку, а не экспериментирую с чем‑то новым, и особенно после того, как честно сказал Луи, что его пирог «такой себе, вкусно, но мамин лучше». Луи тогда сделал вид, что не умер, но ходил целый день надутый, как гигантский пузырь, и сейчас мариновал мясо с видом человека, чьё кулинарное эго подстрелили из гранатомёта.

Я разровняла начинку по форме, накрыла сверху тестом и, приоткрыв дверцу духовки, поставила внутрь будущий пирог, чувствуя, как жар обжёг лицо и ладони.

Когда‑то я готовила такой же пирог и для Каина, и до сих пор помнила, как украдкой наблюдала за ним, пытаясь понять, врёт он или нет, когда говорит, что не любит сладкое, но ест его. Тогда он ел молча, не отводя взгляда от тарелки, доедал до последней крошки, и я думала, что он врет.

Потом оказалось, что он и правда не любит сладкое. Просто ел, потому что это было от меня. Эта мысль, как ни странно, до сих пор щемила, где‑то под рёбрами, оставляя тёплый, тягучий след.

Сегодня ночью он уехал по делам, а я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и даже пальцами пошевелить толком не могла.

Казалось, он вытянул из меня все силы до последней капли, выжег каждую клетку. Тело ещё помнило его прикосновения, движения, запах, тяжесть.

И при этом он каким‑то чудом умудрился подняться, принять душ, одеться и, уехать решать вопросы, о которых даже говорить не стал. Я правда иногда не понимала, откуда в нём столько энергии, как будто внутри у него стояла отдельная батарея, которая не садится никогда.

Захлопнув дверцу духовки и вытерев руки о полотенце, я посмотрела на стол, где лежала аккуратная папка с бумагами, которую он отдал мне ночью, и попросил изучить.

— Мам, а сколо можно есть пилог? — голос Кая вытащил меня из мыслей. — А маложеное с ним можно?

Он не отрывал руки от Карамели, которая лежала у его ног и с видом святой терпеливости позволяла гладить себя по голове, ушам, шее. Доберман терпеливо моргал, но иногда её взгляд соскальзывал на меня, и в этих тёмных глазах читалось: забери от меня этого маленького тирана и, может быть, я когда‑нибудь прощу тебя, особенно если дашь тот кусок мяса в миске.

— Уже скоро, — сказала, глядя на таймер духовки, где медленно шли минуты. — Сейчас остынет и можно будет.

Слова Каина о том, что Карамель не причинит вреда ни мне, ни сыну, успокаивали, но всё равно где‑то внутри материнский инстинкт шептал, что любая, даже самая добрая собака остаётся хищником, и каждый раз, когда Кай буквально ложился на неё, обнимая за шею, что‑то внутри у меня сжималось. Я следила за движением её ушей, за тем, как шевелятся мышцы под шкурой.

— Мороженое в ларе морозильном, в кладовке, — Луи, не поворачиваясь, махнул широким плечом в сторону двери, продолжая мариновать мясо. — Возьми пломбир.

Кай тут же засиял ещё ярче, потому что пломбир с пирогом для него был священным дуэтом. Я пошла в кладовку и, открывая тяжёлую крышку ларя, ощутила, как изнутри бьёт ледяной воздух. Внутри вперемешку лежали пакеты, коробки, какие‑то цветные упаковки, и я быстро начала рыться среди них, ища обычный ванильный пломбир, зная, что Кай терпеть не может орехи и шоколадные кусочки в этом вопросе. В любом другом- за милую душу. Но шарлотка только с пломбиром.

Среди бесконечных эскимо, стаканчиков и непонятных брикетов нашёлся нужный. Единственное с вафельной крошкой.

Закрыв ларь и развернувшись, я сделала шаг вперёд и со всего размаха врезалась в чью‑то грудь. Твёрдую и горячую как само пламя.

Пальцы судорожно сжали брикет мороженого, чтобы не уронить, но я не успела даже толком вдохнуть, как сильные ладони перехватили меня под бёдра и одним резким движением усадили на край крышки камеры.

Холод от металла прошил сквозь тонкие шорты, полоснул по коже так, что я чуть не зашипела, и в ту же секунду всё это потеряло значение, потому что губы обожгло поцелуем. Резким. Жадным. Таким, от которого мой мир срывался с оси, а тело тут же начинало дрожать и плавиться.

Каин.

Он встал между моих ног так близко, что, воздух между нами просто исчез. Когда одна его рука легла мне на талию, впечатывая в его тело, а вторая скользнула к затылку, перепутав мои волосы и зафиксировав голову, я оказалась зажатой между ледяным металлом под собой и обжигающим жаром спереди. Этот контраст прошёлся по нервам вспышкой. Между бёдер стало резко, почти мучительно жарко и влажно, дыхание сбилось, и вся я превратилась в один сплошной, натянутый нерв.

Его запах ударил прямо в голову, сметая любые попытки собрать мысли в кучу. Мир сузился до вкуса его губ, разжигающих адское пламя по всему нутру. Его мощное тело прижималось ко мне так, будто он пытался стереть границы, чтобы не было «он» и «я», а было только «мы».

Деза целовал жадно. Глубоко. Впиваясь, словно пытался проглотить меня целиком, и от каждой новой секунды поцелуя по телу скользила трепетная дрожь. Соски болезненно напрягались, упираясь в ткань футболки, а внутри поднималась тяжёлая, горячая волна желания, от которой не хотелось ни сопротивляться, ни думать — только тонуть в нём. Тонуть в этом безумии.

— Соскучилась? — Пророкотал прямо в губы, горячее дыхание обожгло кожу, и от низкого тембра по позвоночнику снова пробежала дрожь.

Смысл слов с трудом пробился сквозь вязкую пелену, но, когда пробился, я улыбнулась.

— Да, очень, — выдохнула, скользнув руками по его плечам, чувствуя под ладонями плотные мышцы, эту смертоносную силу, которая могла ломать кости, а сейчас сжимала меня так осторожно, будто я могла рассыпаться от лишнего движения.

— Юна… — Зарычал так, что у меня буквально подогнулись ноги, хотя сидела я, казалось бы, надёжно. Его пальцы в волосах сжались, сильнее заставляя откинуть голову назад, открывая шею, и он сразу воспользовался этим, впиваясь губами в кожу у основания уха.

По телу побежал холодный, царапающий ток, смешавшийся с жаром внутри, а когда его вторая рука легла мне на попу и сжала, притягивая ближе, я коротко всхлипнула, потому что ощущение плотного, твёрдого давления между бёдер оказалось слишком ярким.

— Ты ахуенно выглядишь, — он говорил прямо в ухо, прикусывая мочку, и каждое его слово прожигало кожу не хуже поцелуев, — но, если ты так будешь наклоняться на кухне, наш повар станет слепым инвалидом, живущим на пособие от меня.

Картинка Луи с тростью и тёмными очками на кухне на долю секунды мелькнула, где‑то на периферии, но тут же растворилась под новым всплеском жара. Соски ныли, от трения о ткань, между ног пульсировало так, что я почти физически чувствовала, как внутренняя пружина закручивается сильнее. Кажется, еще немного и я совершенно не смогу мыслить здраво.

— Не понимаю, чем тебе глаза Луи помешали… — выдохнула, пытаясь поймать его губы, потому что не хватало именно этого контакта, как воздуха.

— Если увижу, что кто‑то пялится на тебя, — прерывисто дыша, ответил он, сжимая пальцами мою талию, — уничтожу. Ты моя женщина, и каждый изгиб твоего тела — запретная территория для чужих мыслей. Пусть при виде тебя в пол смотрят.

От его слов по коже пробежала рябь мурашек, а внутри всё сжалось в плотный, тяжёлый клубок. От него пахло возбуждением, оно буквально висело в воздухе, густым. Как дым, и смешивалось с моим, создавая адский коктейль, от которого я могла сорваться и позволить ему это прямо здесь и сейчас.

— Каин… — прошептала, кладя ладонь ему на щёку, ощущая под пальцами щетину и напряжение челюсти, и в этот момент мне хотелось только одного. Чтобы он не останавливался.

— Мааааам! Паааап! Ну там уже всё остыло! — вопль Кая, полный обиды и нетерпения, разорвал воздух так громко, что я чуть не подпрыгнула на месте.

Каин коротко выругался, аккуратно спуская меня с ларя, словно боялся, что я не удержусь на ногах, и подхватил с края забытый брикет мороженого.

— Как люди с детьми делают других детей? — мрачно пробормотал он, пока я пыталась вернуть дыхание в норму. — Они же всегда рядом. Готовые всё испортить.

Я едва сдержала нервный смешок, потому что мозг ещё не до конца вернулся в реальность, а тело продолжало пульсировать его прикосновениями.

Мы вышли обратно на кухню, и первое, что я увидела, это бледное лицо Луи. Он не поднимал на нас глаз, ставя передо мной чашку с чаем, а перед Каином кофе. Но по тому, как повар внезапно стал слишком собранным, я поняла, что он слышал всё. Щёки загорелись словно пламя опалило их.

— Ты готовила? — тихо спросил Каин, будто ничего не произошло, поднимая с тарелки кусочек пирога.

— Я, — кивнула, накладывая Каю мороженое на тёплый пирог и делая вид, что меня не смущает вообще ничего. — Ты же не любишь сладкое…

— Из твоих рук — что угодно, — просто сказал Деза и, откусил.

Слова Каина пробрались в самую душу вызывая волнение и смущение одновременно. Я не смогла найти название этому чувству, что разрасталось в моей груди словно огромная лавина, поглощающая все на своем пути.

***

Выйдя из машины, я потянулась, чувствуя, как тянет мышцы спины после долгой дороги, и огляделась по сторонам. Мы ехали так долго, что дорога слилась в одну размытую ленту, а Каин всё это время не сказал ни слова о том, куда мы направляемся.

Просто сел за руль, велел садиться, пристегнул мой ремень и поехал. Сейчас перед нами тянулось только поле. Бесконечное, залитое ярким солнцем, с желтеющей травой, которая колыхалась от лёгкого ветра, и от этого казалось, что сама земля дышит расслабленно и уверенно, в отличие от меня.

— Каин, мы… — я повернулась к нему, собираясь наконец задать вопрос, но так и не успела.

Он оказался рядом быстрее, чем я моргнула, перехватил меня и мягко, но уверенно закрыл ладонями глаза. Мир в одну секунду ушёл в тёплую темноту, а в ней остались только его руки и голос.

— Не смотри, — тихо проговорил, почти касаясь губами уха. — Иди. Я рядом.

Сделав осторожный шаг вперёд, я почувствовала под ногами не землю, а гладкую твёрдую поверхность. Плитку или каменную дорожку. Определить было сложно.

С каждым шагом Каин направлял меня, и от этого внутри становилось как‑то надёжно, будто сколько бы я ни шла вслепую, он всё равно направит.

С каждым моим шагом запах вокруг меня менялся. Сначала тянуло тёплым камнем, нагретым солнцем, потом к этому добавился свежий, чистый аромат зелени, а через пару метров в нос ударил такой яркий запах цветов, что я невольно вдохнула глубже.

Он был сладким, но не приторным, с прохладной нотой росы, и это сочетание било прямо в голову.

— Стой. Открывай глаза.

Он убрал руки, и свет ударил в ресницы. Я несколько раз моргнула, давая зрению сфокусироваться, и, когда картинка наконец сложилась, просто замерла.

Передо мной возвышался огромный готический собор. Чёрный камень стен, острые шпили, уходящие в небо, витражные окна, в которых играло солнце. Он был настолько мощным и высоким, что я почувствовала, как внутри что‑то сжимается от этого величия.

Но больше всего поразило не это.

Всё вокруг собора было в цветах. Белые розы, бесконечные ряды кустов, аккуратно высаженных вдоль дорожек, у стен, вокруг кованой ограды. Они образовывали белую волну, мягко обнимающую чёрный каменный монолит, и от этого сочетания внутри защемило так, что дыхание сбилось.

Аромат роз накрыл плотной волной, в нём было и сладкое, и свежее, и что‑то успокаивающее, и что‑то режущее, как воспоминания, которые слишком яркие, чтобы смотреть на них прямо.

— Это… — голос предательски дрогнул, когда я повернулась к Каину.

— Это место, где будет наша свадьба, — спокойно, но очень твёрдо сказал он, и каждое слово опустилось в грудь, как тяжёлый, горячий камешек, складываясь в новую реальность.

Моё дыхание споткнулось и на секунду остановилось. Слова повисли в воздухе между нами, и от их веса в груди стало тесно и обжигающе жарко. Я даже ответить сразу не смогла, потому что в груди защемило не только от того, что он сказал, но и от того, где он это сказал.

Я просто сжала его ладонь своей, потянула пальцами, чтобы не утонуть в этом ощущении, и тихо выдохнула:

— Мы можем посмотреть, что там внутри?..

— Конечно, душа моя.

Внутри собор оказался ещё более нереальным. Высоченные своды, уходящие куда‑то в темноту, массивные колонны, прохладный воздух, пахнущий воском и старым камнем.

Наши шаги отдавались глухим эхом по залу и возвращались приглушённым шёпотом. Вдоль стен стояли скульптуры. Святые, ангелы, какие‑то фигуры, чьих имён я не знала, но чьи каменные глаза казались слишком живыми.

Свечи на высоких подставках из тёмного металла горели ровно, не моргая, и золотой свет играл на иконах, на позолоте, на небольших камнях, вкраплённых в орнамент.

Огромный алтарь тянул к себе взгляд, в его резьбе хотелось разглядывать каждую линию, каждую завитушку, только чтобы убедиться, что всё это действительно существует и не исчезнет, как сон.

Голову слегка кружило не только от высоты и запаха, но и от осознания того, что всё это становится частью нашей истории.

Мы ходили по залу, он показывал, где пройдём мы, а где будут гости и между делом говорил, что на свадьбе будет много людей: кланы, союзники, представители правительства, те, кто должны видеть нас вместе.

Говорил про платье, и то, что сегодня же нам надо заехать на снятие мерок, потому что приготовление уже идёт полным ходом. Голос у него был спокойный, уверенный, и от этого ещё больше чувствовалось, что он уже всё решил.

Священник, который подошёл к нам позже, был очень старым. Его белоснежная ряса, щедро расшитая камнями и золотой нитью, мягко сверкала в свете свечей. Длинный шлейф тянулся по полу, но оставался чистым, без единой пылинки, будто по этому камню никогда не ходили грязными ботинками.

Мы обсуждали дату, и я больше слушала, чем говорила, потому что слова о богословии и обрядах плавали, где‑то сбоку от моей реальности.

В итоге решили, что свадьба будет через три дня. Очень скоро, но я не сомневалась в том, что если каин назначил такой срок, то все будет готово.

Пока он ещё о чём‑то говорил со священником, я решила выйти наружу. Мне нужно было выдохнуть. Стоило шагнуть за порог, как в лицо ударил свежий воздух, наполненный ароматом роз.

Я вдохнула глубоко, до боли в груди, и медленно пошла вдоль собора, решив обойти его по кругу, чтобы ещё раз посмотреть на сочетание чёрного камня и белых цветов.

Каменная дорожка под ногами была ровной, тёплой от солнца. Я проводила пальцами по ближайшим кустам, чувствуя подушечками бархатистость лепестков, и думала, что всё это похоже на чужой сон, в который меня случайно затянуло.

Чуть поодаль, возле кованых ворот, я заметила двух людей. Мужчина и женщина сидели прямо на земле, прислонившись спинами к стене. Между ними стояла потёртая картонная табличка с небрежной надписью и просьбой подать им на жизнь.

Сразу вспомнились слова Каина о том, что он создал в городе условия для бездомных. И от этого вида что‑то неприятно кольнуло под рёбрами, потому что картинка не сходилась. Если всё это есть, то почему эти двое сидят здесь, под жарким солнцем, возле собора, а не в тёплой комнате под крышей?

Я замедлила шаг, но всё же подошла ближе, набираясь смелости, хотя внутри уже шевельнулось какое‑то нехорошее предчувствие. И стоило им поднять на меня глаза, как всё вокруг резко сузилось в тонкий, болезненный коридор.

Я застыла на месте, будто ноги вросли в камень.

В груди что‑то хрустнуло, дыхание застряло в горле, сердце ударило так сильно, что отозвалось в висках.

— Юна… — поражённо выдохнула она.

Моя сестра и брат смотрели мне в глаза так, словно увидели призрака.