Глава 39. Я знаю о тебе, потому что тебя люблю

Хорошо, что прибежали дети. С ними будто все стало проще и понятнее.

Мы пошли в сад, Даник развел костер, принес гитару. Мы жарили кусочки сала и ломтики хлеба, нанизав их на прутики. Аромат стоял такой, что слюнки текли. Перемазались все, как поросята, и мылись, брызгаясь водой из шланга, которым Даник по утрам поливал газон.

— Надо сводить вас на водопад, — сказал Даник, стирая ладонью воду с лица. — Здесь недалеко, на выезде из города. Там можно зайти прямо за поток воды!

— И спрятаться от мамы! — пришла в восторг Машка.

— Звучит опасно, — как настоящая зануда ответила я. Просто мне не до планов, не до развлечений. Все мои мысли о предстоящем разговоре с Даником.

Потом мы расселись у костра — кто на стульях, кто на здоровенных поленьях, которые из сарая прикатил Даник. Он играл по заказу девчонок “На большом воздушном шаре” Ёлки, трижды. Его голос, такой искренний, душевный, щекоткой отзывался в солнечном сплетении.

Машка с Верой бесились, смеялись. То кружились, подбрасывая в воздух клочки сухой травы, то, раскинув руки, как крылья самолета, бегали вокруг костра — концентрированное детское счастье. А я смотрела на них и думала, что это последний такой вечер. Я расскажу Данику правду, и все изменится.

Вечер густеет, искры от костра все ярче. Ветер скручивает их в маленький, наш личный, вихрь и уносит в темно-синее бархатное небо.

Ко мне подлетает Машка, с розовыми щеками и прилипшими ко лбу волосами.

— Мам, почему ты грустная?

— Я не грустная, — вру, — я серьезная.

— Нет, грустная.

Машинальным движением залезаю пальцами за ворот ее футболки. Ну конечно, мокрая. Еще и ветер поднимается. Девчонкам пора домой.

— Тебе девять, что ты знаешь о взрослых, козявка?

— Я знаю о тебе, потому что люблю.

— Ого! Ничего себе размышления… Иди сюда.

Машка садится ко мне на колени, я ее обнимаю.

— Я тоже люблю тебя, моя девочка.

Говорю, а в глазах слезы. Потому что любовь к умершему мужчине отдаляет меня от моей дочери. Это нечестно, это жестоко. Так не должно быть… Но что мне делать, если Саша так глубоко врос в мое сердце? Если мои чувства к нему не разрушило даже время. Даже его гибель.

Забыть? Выкинуть из головы? Идти дальше? Хорошо-хорошо! Но как?! Конкретно — как? Какой порядок действий? Это просто дурацкие слова.

Сглатываю комок в горле и говорю ровным тоном:

— Девчонки, пора спать.

Они ноют и пыхтят, но тянутся гуськом к крыльцу. Я невольно оглядываюсь на Даника. “Ты придешь?”, — будто слышу его голос, но Даник молчит.

Я приду. Потому что мне нужно рассказать тебе кое-что очень важное.

От мысли об этом режет под ложечкой все время, пока девчонки, дурачась, моются и чистят зубы, пока выбирают на “цу-е-фа”, кто с какой стороны кровати будет спать. Она такая огромная, что там могла бы поместиться еще и я.

— Мам, — сонно произносит Машка, когда я целую ее в нос перед сном, — а ты сводишь меня на водопад?

— Потом обсудим.

— Но сводишь?

— Может быть.

— Похоже на то, что все-таки сводишь, — улыбается она. Я легонько дергаю ее за хвостик косички.

Девчонки такие уставшие, напитанные впечатлениями, что про сказку даже не вспоминают, хотя, знаю, Таиса Ивановна перед сном читала им “Руслана и Людмилу”.

Я выключаю свет и сажусь в глубокое кресло в углу комнаты. Луна светит прямо в окно, широким прямоугольником падает на одеяло. Иногда прямоугольник пересекает тень веток, которые шмотает ветер.

Дожидаюсь, пока девочки перестанут вертеться во сне, тихонько поднимаюсь с кресла и иду к Данику.