Глава 40. Тогда зачем?
Когда я возвращаюсь к костру, Даник так резко вскидывает голову, будто не верил, что вернусь. Мне от этого еще больнее.
Сажусь недалеко от него — чтобы удобнее было начать разговор.
Как же это непросто…
Даник берет гитару и начинает играть “Полонез” Чиж Сo. Я уже знаю: он никогда не выбирает песни наобум. Слушай — и поймешь, что у него на душе.
Давай разожжем костер
И согреем хоть одну звезду —
Ты сказала, что нужно
Делать именно так.
Милый, романтичный мальчик. Увидел во мне кого-то несуществующего. И никакие “нет” не могут его остановить. Только моя тайна.
И колокольчик в твоих волосах
Звучит соль-диезом.
Колокольчик в твоих волосах…
Даник откладывает гитару. Смотрит мне в глаза.
— Даник…
— Я Машке рыбалку обещал, — перебивает он меня. Специально перебивает — видит же, что собираюсь что-то сказать. — Хочешь на рыбалку?
Мотаю головой. В горле пересохло.
Даник кивает, будто другого ответа и не ожидал.
— А Машку со мной отпустишь? На моей пристани порыбачим. В аварийный дом обещаю не заходить.
— Не надо…
— Обычные удочки, даже не спиннинги. В худшем случае Машка подцепит на крючок меня.
Я не улыбаюсь.
— Ну Катя, хорош ломаться! Даже Таиса Ивановна оставляла Веру под мою ответственность. И у нас будут с собой телефоны.
— Может быть, — выдавливаю из себя я, зная, что эта рыбалка никогда не случится.
— Ух ты! Оказывается, с тобой можно договориться! — Даник такой радостный, такой счастливый, что я снова чувствую себя сукой. — Ничего, если я закурю?
Я застываю.
Он курит?
Даник достает из кармана джинсов пачку сигарет, смотрит мне в глаза, пристально, будто что-то там высматривает.
Нет, он не курит — я помню наш разговор на крыльце его дома. И помню, что тогда ему сказала...
Даник прикуривает от зажигалки, по-прежнему глядя на меня в упор, а я во все глаза смотрю на него: на положение пальцев, которыми он держит сигарету, на изгиб губ, когда он делает затяжку.
— Даник, мне нужно сказать что-то важное.
Он отворачивается от меня, и теперь я смотрю на его профиль — на профиль Саши, сжимающего губами сигарету. Я делаю вдох — и не могу выдохнуть.
Ветер относит дым сигареты в мою сторону. Даник поднимается и отходит к стене гостевого домика. Опирается о стену плечом — один-в-один как Саша, когда стоял на крыльце своего дома, прислонясь к деревянной опоре, и курил.
“Катя, я же сказал тебе не приходить”.
“А я пришла”.
— Я не дурак, — говорит Даник, сделав затяжку. — Я понял, что у тебя в жизни случилась какая-то хрень. Еще давно. И твоя семья из-за этого распалась.
— Какая-то хрень… — тихо повторяю я.
Ветер подхватывает мои волосы. От них на стене гостевого дома такая тень, будто я Медуза Горгона.
А Даник стоит и курит. Держит со мной дистанцию — как было с Сашей, когда он делал вид, что между нами ничего нет, хотя все уже было, и мы оба это знали.
— Но вот, о чем я подумал, пока ждал тебя сейчас… Хочу ли я знать, что у тебя произошло? — Даник резким щелчком стряхивает пепел с сигареты. — Очень. Я очень хочу это знать, — отчеканивая каждое слово, произносит он. — Но вот скажи, Катя, ты выдаешь мне эту тайну — и что? Мы станем друг другу ближе?
— Нет…
— Я смогу тебе помочь?
— Нет. — Я опускаю глаза.
— Тогда зачем? — Он делает неопределенный жест рукой, и оранжевый кончик сигареты мечется в воздухе, как светлячок. — Давай сделаем по-другому. Давай, глядя на меня, ты будешь думать не о всей этой хрени, а о чем-то хорошем. О безопасном. О ночном купании под звездами, прогулке на лошади, искрах в небо. Ммм? — Он с силой вжимает сигарету в водосточную трубу.
Я прикрываю глаза.
— Даник, так не получится…
Потому что я люблю твоего отца…
— Кстати… — Он прикуривает вторую сигарету. — Ты спрашивала про вещи отца. Это папина зажигалка.