Глава 9

Яна

Домой меня привозят около девяти вечера. Я не иду к себе, а сразу направляюсь к Марье Ивановне. Мне было неловко из-за того, что я не сдержала своего обещания и не сходила в ресторан. Даже не знала, что теперь говорить женщине и как все объяснять. Чувствовала себя виноватой.

Нажимаю на дверной звонок, и женщина практически сразу открывает мне дверь, словно стояла и ждала, пока я приду. В принципе, это оказалось моим верным предположением. Марья Ивановна была взволнована, не могла найти себе места и плакала. Она сказала, что специально ждала меня возле двери, поскольку знала, когда я возвращаюсь с работы. Ее поведение меня сбило с толку, и я забыла обо всех своих волнениях и тревогах.

– Алина… – прошептала она.

– Что с ней? – с ужасом спрашиваю, ожидая самого худшего.

– Она пришла домой пять минут назад… В ужасном состоянии… Кажется, ее изнасиловали, – шепчет женщина, разрываясь в горьких рыданиях. – Я ждала тебя, потому что она кричит на меня и прогоняет прочь. А если вспоминаю о заявлении и обращении в полицию, она совсем сходит с ума. Поговори с ней, Ян! У меня уже нет сил, и я просто боюсь за ее психическое состояние… С Алиной произошло что-то ужасное, но она не хочет ничего рассказывать мне…

– Где она? – спрашиваю еле слышно, заглядывая вглубь квартиры.

– В ванной…

Я быстро прохожу в указанном направлении и приближаюсь к ванной комнате. Дверь была закрыта, а изнутри слышался шум льющейся воды и плачь. Раздражающий, ненавистный. Мое сердце сжимается от боли.

– Ал? – зову я и стучу в дверь.

– Уходи! Я сказала, оставь меня, мама! – следует крик.

– Это Яна! Слышишь меня? Алин, пожалуйста…

Следует пятисекундное молчание, затем прекращает доноситься шум воды и слышатся шаги. Щелкает замок, дверь слегка приоткрывается. Вижу лицо Алины: под глазами синяки, губы в глубоких кровавых трещинах, в кончиках рта раны, а на шее синие борозды, словно от удушья.

– О Боже… – не сдерживаюсь я.

– Что тебе надо? – грубо спрашивает Алина и выходит из ванной закутанная в коротенькое полотенце. Мне открывается вид на ее длинные ноги, руки, ключицы. Все в ранах, ссадинах. На запястьях черные полосы от веревок, а на бедрах много синих следов, один из которых был похож на очертания человеческой руки. Точнее, огромной мужской ладони. Словно ее ляскали, били, мучили…

– Что произошло? – спрашиваю.

– Ничего! – отрезает, направляясь в свою спальню.

Я иду следом за ней.

– Как ничего? Я же вижу, Ал… Тебя изнасиловали, да?

– Нет! Все было по обоюдному согласию! – кричит она, не сдерживая слез. – Уходи, Яна.

– Нужно обратиться в полицию… – пытаюсь надоумить ее, но получаю от девушки один устрашающий взгляд, полный ненависти, презрения и злости.

– Не лезь не в свое дело, поняла? Оставь меня в покое, забудь то, что видела, иначе и сама такое получишь! – шипит, словно змея, и я отшатнулась от девушки. Это уже не Алина, не моя подруга… Совсем не та, какой она была еще два дня назад.

– Я хочу помочь… Только скажи… – еще пытаюсь чего-то добиться.

Она отрицательно качает головой.

– Нет, Яна. Все уже прошло, и лучше не испытывать судьбу на прочность еще раз. Они знают, где я живу, и, если хоть какая-нибудь информация выплывет, уберут всех.

– Они? – удивляюсь, и Алина отводит взгляд.

– Уходи, и не смей никому об этом говорить. В твоих же интересах. Потому что если ты поднимешь эту тему, я буду отрицать все. То, что случилось, было по обоюдному согласию! Ясно?! – настаивает, но я, конечно, ей не верю. Жаль только, что мое неверие ничего не решит. Ничего не изменится. Алина запуганна и настроена очень решительно.

– Хотя бы в больницу сходи, – прошу. – Мама волнуется…

– Схожу, – обещает девушка, спрятав от меня взгляд.

Вот так вот… Теперь даже по улице ходить небезопасно. Жаль, что этих ублюдков не накажут, потому что без желания Алины ничего не доказать. А я вообще не смогу ей никак помочь, кроме как поддерживать и не настаивать на том, чтобы она изменила решение. Сейчас ей главное внимание, забота и много разговоров. Нужно показать, что ее никто ни в чем не винит, что все ее любят, как и раньше. Не давить и помочь пережить этот ужас.

Как же все-таки опасен мир…

Соболь

Хочу ее… Как одержимый…

Мысленно тянусь к ней и так же мысленно останавливаю себя. Она молоденькая совсем. Ее тело и лицо еще не знает, что такое популярная, штучная красота из-под скальпеля хирурга, где тебя пичкают силиконом и другой гадостью. Она настоящая, не испорченная, не тронутая. Но, блядь, ей всего лишь восемнадцать, мне тридцать восемь… А самое главное – мое присутствие рядом с ней, вне сомнения, испортит ей жизнь, очернит судьбу, поставит под угрозу. Не потому что я не смогу ее защитить, нет! Просто она еще совсем мало прожила, не видела мир, ничего не пробовала, а, когда она станет моей, все, что ей удастся получить от этой жизни, будет только то, что я позволю.

Да, слишком эгоистично. Согласен. Но такой я есть. Во мне трудно найти хорошие качества, жизнь научила бороться и выгрызать свое место без раздумий, агрессивно и жестоко. По-другому ты ничего просто не добьешься. Когда тебя боятся и ты имеешь много бабла – это власть и сила! В обратном меня никогда не переубедить! Таков мой принцип: или ты, или тебя!

Яна может стать моей слабостью. Она уже изменила мой обычный ритм, но я не пытался этому противостоять, не пытался от этого отказаться. Вообще не мог понять себя. Мне всегда нравились опытные женщины, которые знают, что делать с твоим членом, как брать в рот и насколько глубоко. Малышкина – чистый лист, и мне прекрасно было известно, что она еще девственница. Вот только желание научить ее всему, быть ее первым и единственным стало выше и почему-то изменило все мои принципы, а также приоритеты в отношении женского пола.

Сейчас я, как дурак, сидел битый час в стороне и наблюдал за тем, как девушка пела. Полтора часа назад ее привезли в кафе, она переоделась в специально подобранное платье и скрылась за ширмой. За ширмой, которая раньше прятала ее всю, а с сегодняшнего дня одна сторона была открыта и только так мне было видно девушку. Остальные посетители смотрят только на полупрозрачную ткань, продолжая гадать о внешности маленькой птички.

Я был не против, чтобы Яна пела, хотя меня давила ревность, что ее голосом еще кто-то упивается! Но поскольку это было важно для самой девушки, я решил не лишать ее любимого занятия. Пусть поет, но видеть ее я никому не позволю. Она будет только для меня. Если не для плотских утех, то для наслаждения… Пока.

Девушка закончила шестую песню, и ее заменил пианист простой тонкой мелодией. Я специально добавил между ее выступлениями пианиста, чтобы Яна не слишком нагружала свои голосовые связки и делала большие перерывы. Одна ее песня, а затем десять минут играет обычное пианино, затем девушка опять приступала к выступлению. Даже не представляю, как она раньше пела три часа подряд, делая всего лишь коротенькие паузы.

Проходит еще один час, в течение которого я просто сижу и смотрю на девушку. Это ничто иное, как гипноз, а ее голос – самое волшебное, что мне когда-либо приходилось слышать. В моей голове проносится странная мысль о том, что она бы пела хорошие колыбельные нашим детям… Странная мысль, но она мне нравилась.

Мне нужно больше о ней узнать, стать ближе, завоевать доверие. Я хотел все от нее и не мог ждать…

– Хватит! – останавливаю Яну, подавая знак пианисту играть вместо нее.

Девушка смотрит на меня пугливым, непонимающим взглядом, но не перечит. Я маню ее пальцем к себе, и она неуверенно приближается.

– Плохо, да? – спрашивает расстроено. – Я, правда, старалась и буду петь лучше…

– Ты очень красиво спела, – успокаиваю девушку, легонько прикасаясь к ее щеке. – Но на сегодня достаточно. Нам нужно поговорить, – добавляю и, обхватив ее маленькую ладошку, веду за собой в свой кабинет.

– Что-то не так? – переживает, но я, молча, провожаю ее внутрь, усаживаю на диван, приседаю на корточки рядом и лишь тогда отвечаю:

– Твой голос – это нечто невероятное… Мне даже жалко делить его с другими…

Она краснеет, опускает взгляд, но я вижу, что мой комплимент ей нравится.

– Спасибо, – благодарит, не совсем понимая скрытый смысл моих слов, иначе так бы не радовалась. Я собственник, и она должна знать об этом в первую очередь. Потому что Яна будет только моя. Я не делюсь тем, что мне настолько важно. – С пианистом очень хорошо придумано, – вдруг замечает, впервые заговорив со мной без давления.

– Тебе легче? – уточняю, и она кивает. – Я подумал, если ты будешь печь почти каждый день, то только с такими перерывами, чтобы не во вред.

– Мне никогда не во вред. – Она легонько улыбается. – Я люблю петь, и для меня много не бывает.

– Рад слышать, что это приносит тебе удовольствие. Но все равно ты можешь выбрать дни, когда тебе удобно петь, и количество часов в день, – уведомляю, чтобы дать ей выбор.

– Я могу каждый день… Теперь, когда я не работаю в кафе, мне нужно больше зарабатывать у вас, поэтому я буду петь каждый день, – отвечает она, и я вспоминаю о том, что так и не обсудил с ней заработную плату.

– Тебе не нужно себя перегружать. Теперь ты будешь получать больше денег, – говорю, извлекая из внутреннего кармана пиджака десять стодолларовых купюр. Я бы дал ей больше, но, боюсь, она заподозрит что-то неладное и воспротивиться. Слишком совестная и правильная – уже понял.

– Что?..

– Это тебе, – говорю, вкладывая деньги в ее руку.

– Это много. Нет… Я не возьму… – начинает отказываться, возвращая мне деньги обратно.

Так и знал что такое будет… Упрямая девчонка! А ведь ей нужны деньги. Я вижу. Но одного не пойму: «Зачем?» Она совсем ничего не тратит на себя, и это очевидно.

– Это за неделю, – успокаиваю. – И я считаю, что этого даже мало.

– Нет, достаточно. Спасибо, – благодарит, наконец-то принимая деньги.

Удовлетворившись результатом нашего маленького состязания, я оставляю Яну, возвращая ей личное пространство, прохожу к столу и беру пачку сигарет. Достаю одну, прикуриваю ее, не спуская с девушки взгляда.

Настало время поговорить с Яной о ней самой, поскольку когда мои люди начали добывать на девушку информацию и дошли до ее семьи, то оказались в тупике. Отец у Малышевой имелся, но никто ничего о нем не знает, он нигде не числится и не работает. За три дня слежки за квартирой он так ни разу и не вышел за ее пределы.

Странно это, и я не мог найти себе места. Мне нужно знать о ней все! Даже ее отца в лицо, потому что скоро нам придется с ним познакомиться. Не для благословения, а для вопросов, на которые я потребую у него ответов. И самый главный из них: почему он позволил Яне работать с ранних лет и подвергаться такой опасности? Она ведь еще малышкой была! И меня злила мысль о том, что мужчина не заботился о ней и сейчас не заботится.

Расследовав, как прошел последний год девушки, я узнал, что она практически не жила. У нее не было развлечений, праздников, друзей и отдыха! Она окончила школу без выпускного бала, который был важен для девочек ее возраста, не поступила в институт, не имела дорогих новых вещей. Исходя из всего этого, у меня возникали предположения, что отец Яны – алкоголик или наркоман. И я прикончу его, если это окажется правдой!