Глава 37. ЯР

10 лет назад…

— Вы уверены, Станислав Дмитриевич? — с нажимом рычу я. — Вы же понимаете, что подобная шутка может стоить вам головы?

— Я все понимаю, Ярослав Сергеевич. Но я все тщательно проверил. Меня сначала смутила кровь. Дело в том, что у вас редкая четвёртая группа, поэтому у вашего ребёнка никак не может быть первой. Вот я и рискнул на свой страх и риск сделать ДНК. Витя — не ваш сын.

Сказать, что тот разговор разбил меня — ни сказать ничего. Уничтожил. Размазал просто.

Я сам не помню, как добрался к бабушке, и просто спал у неё двое суток. Не хотелось выныривать в суровую правду жизни.

Я никогда не любил Свету. Как минимум потому, что не верил тогда в любовь. Но ребёнок, которого я считал своим, вдруг в один миг становится чужим — это было слишком.

— Я не понимаю, что мне делать, ба? — проснувшись я запил, пытаясь разобраться как поступить дальше. — Ну не на улицу же мне его?! Я ж его своим считал? Но и оставить как есть не могу, понимаешь?!

— Понимаю, мой хороший, — успокаивала меня бабушка, сочувственно похлопывая по плечу. — Ты сердце-то не рви так. Будет у тебя свой сынок еще непременно. А о Витюше по совести позаботимся. В конце концов значит и у него где-то отец родной есть. Но змею эту подколодную рядом я тебе не дам оставить.

— И как ты это представляешь?

— Отдохни пока, я все устрою, — берет со стола древний кнопочный мобильничек, и набирает кому-то.

Ловлю ее запястье:

— Ба, я не ребёнок, чтобы ты за меня проблемы решала.

— Я знаю, — соглашается, и тем самым бесит.

— Тогда отвечай, кому звонишь?! — требую.

— Так соседке снизу! — внезапно. — Помнишь, я рассказывала намедни, что она к дочке в Испанию укатила на неизвестный срок, и попросила меня за цветами ее присмотреть?

— Понятно, — отпускаю сухонькую руку, отмахиваясь от старушки, и снова берусь за стакан: — Хорошо быть тобой: уже и забыла, что у внука жизнь в тартарары летит. Цветочки вот поливать надо! — язвлю, прикладываясь к горячительному.

Вера Петровна выходит в коридор, и оттуда голосит:

— Томочка, моя хорошая! Ну как ты там? Как дочь твоя? Как Испания?

Фыркаю что-то неразборчивое, не желая слушать бабский трёп. Не до них сейчас совсем! Но никуда не денешься в этой тесной квартирке. А в дом вернуться не могу.

— Конечно, поливаю, моя золотая! — продолжает щебетать бабушка. — Да у меня идея получше появилась! Давай я тебе квартиранта пущу, а? Так и цветочки всегда под присмотром. Ещё и денежка тебе капать будет. Как тебе?

Напрягаюсь, пытаясь понять, о каком таком квартиранте она говорит:

— Да ну брось, какие наркоманы-алкоголики? — смеется. — Девочка с младенцем у меня на примете есть. Деваться ей некуда, вот я и решила у тебя спросить. Ей всего-то на недельку-другую перекантоваться.

Вскакиваю на ноги. Вылетаю в коридор.

— Спасибо, моя хорошая, — продолжает бабушка. — Спасибо. Сколько скажешь, все заплатит. И за квартирой присмотрит.

Дергаю бабушку за руку, но она уже сбрасывает звонок.

— Я же просил не вмешиваться! — рявкаю.

— А я у тебя не спрашивала! — на голову ниже меня сухонькая старушка, а приосанившись всегда умудряется глядеть на меня будто сверху вниз. — Покуда ты вредишь моему внуку, я продолжу вмешиваться!

— Кому вредить? — пьяные мозги дурно соображают.

— Себе, Ярослав! — тычет мне пальцем в грудь. — Неужто собрался самоуничтожиться прямо на моей кухне из-за какой-то паскуды?! Ежели ты сопьёшься, или помрешь от белой горячки, от кого мне тогда уж настоящих внуков ждать, м? — вроде отчитывает, а в глазах слёзы стоят.

И это безотказно работает. Мне становится стыдно, и я будто моментально трезвею.

Я ведь и не подумал каково ей было узнать, что Витюша вовсе не ее правнук.

— От Славы, — ухмыляюсь, желая хоть немного разрядить обстановку.

— Точно, от мальчишки, у которого ещё молоко на губах не обсохло! — не без сарказма отвечает. — Вот подрастёт чуть, женю этого оболтуса на Олеське нашей, и сяду внуков ждать.

— Не надо меня на Славе женить! — слышу тихое возмущение от входной двери.

— Эй, малявка, подслушивать нехорошо, — улыбаюсь девочке.

— Я не подслушивала, — насупилась. — Я только вошла. А вы к нам надолго? — с надеждой сияет своими голубыми глазками.

— Нет, моя хорошая, — вздыхает бабушка, похлопывая меня по спине, и говорит больше для меня, чем для неё: — Ярослав сейчас в порядок себя приведёт, отужинает борща и домой поедет, заканчивать начатое.

Гляжу на Веру Петровну, и она мне будто одним взглядом сил придаёт. Киваю, осознавая, что сколько не убегай от неизбежного, это все равно придётся сделать.

— Ой, а можно я с вами? — полный надежды голос врезается в мои уставшие мысли.

— Куда? — непонимающе гляжу на малышню.

— На ужин, — мечтательно шепчет Олеська. — Борща.

— Конечно, — поддеваю ее нос костяшкой пальца. — Заходи.

— Ой, нет! — ощупывает себя, будто что-то забыла. — Сейчас только переоденусь, а-то меня мама убьёт, если я школьную форму борщом заляпаю.

Маленький моторчик убегает, вынуждая меня облегченно улыбнуться ее непосредственности.

Возвращаюсь на кухню, а там Вера Петровна снова кому-то набирает.

— Что опять? — устало пытаюсь выяснить что она задумала.

— Сватье звоню, — отвечает коротко.

— Кому? — морщусь.

— Теще твоей! Матери этой твоей простигосподи!

— Это ещё зачем?

— Так чтобы приезжала и забирала свою шалаву! Пусть настоящего отца ребёнка ищут и ему теперь и впаривают свою звезду! Ишь ты посмотри!

— Ба, да не надо, — отмахиваюсь устало. — Пусть Света сама потом разбирается.

— Не надо такого на нашей совести оставлять! Да и с Томой я договорилась всего на месяцок. Как раз успеет мать приехать, пусть забирает ее!

Если бы я только знал, чем это закончится…