Глава 21

Их разбудил Алик – опять Алик – когда громко сообщил, ввалившись в квартиру:

– Я вернулся.

Они не могли не услышать, потому что дверь комнаты так и осталась приоткрытой. И, видимо, Пожарский опять посчитал это за приглашение – распахнул её ещё шире, нарисовался в проёме, привалился к косяку, уставился прямо на них, поинтересовался невозмутимо:

– Вы как? Учиться-то собираетесь? Или у вас тут непрерывный суточный марафон?

А ведь они действительно могли и сейчас вовсе не спать, если бы в какой-то момент их просто не вырубило от непреодолимой физической и эмоциональной усталости. Даже странно, что одеяло оказалось на них, а не под ними, видимо, во сне кто-то всё-таки сумел его натянуть, а то бы сейчас они предстали перед Аликом во всей своей откровенной красе. Но сомнительно, что его даже подобное смутило бы, помешало бы сунуться в комнату, заставило бы тактично отвернуться, а не глазеть с бесстыдным любопытством, будто бы они, например, сидели за кухонным столом.

Лиза почувствовала, как Никита сильнее притиснул её к себе и, даже не приподнявшись, даже не глянув в сторону приятеля, произнёс с лёгким раздражением и, вроде бы, с вызовом, проявившимся едва заметным тремором в хрипловатом со сна голосе:

– Может, отвалишь?

– Да не проблема, – невинно заверил Алик. – Я ж только напомнил. Что сегодня день будний. А то вдруг вы забыли.

Проём очистился, словно раньше в нём никого и не было. Нет, не получалось так подумать. И Никита тихонько выдохнул вслед, посмотрев на по-прежнему приоткрытую дверь:

– Дебил.

Больше устало, чем негодующе или зло. И Лиза опять почувствовала, как напряглась обнимавшая её рука, прижимая ещё теснее. Никита повернул к ней лицо, заглянул в глаза, поинтересовался с сомнением:

– Встаём?

И она не сразу нашлась, что ответить. Хотя вроде бы предельно просто – уже пора, они больше не одни, и случилось слишком много всего, чтобы наконец-то насытиться близостью, на ближайшее время. Но совсем не хотелось – вставать, отрываться друг от друга. Совсем-совсем не хотелось.

Просто лежать, уткнувшись в плечо, обнимать, впитывать его тепло, делиться своим, воспринимать их двоих не отдельно, а как единое целое, удивляться масштабности этой связи и чувствовать себя из-за неё безмерно счастливой. Ну вот как, как добровольно отказаться от этих ощущений?

Если бы не Алик, они бы наверняка никуда не пошли. Но его появление что-то изменило, в какой-то мере испортило, ослабило и приземлило – немного разрушило ту напряжённо-чувственную волшебную атмосферу, вмешав в неё будничность и реальность, вернув их в действительность, в привычный ритм жизни.

Сказка не длится вечно, потому что тогда перестаёт быть сказкой, пресыщает, теряет желанность и ценность. Да и реальность привлекательна ничуть не меньше, особенно сейчас, когда дополнена особым смыслом, подсвечена яркой и нежной влюблённостью.

Никита поднялся с кровати первым, прошёл к двери и наконец-то закрыл её. А Лиза пока только села и следила за ним, не в силах отвести глаз.

Насколько же он притягательно-красивый, не просто внешне, а гораздо больше, насколько вызывающе открытый в этой своей обнажённости. Поджарый, стройный, чётко-упругий. Страстный и сильный, запредельно волнующий и настолько же запредельно доступный – для неё.

А-а-а! Все мысли опять уже только об одном, лишающем разума, природном, первобытном, неудержимом. И как с ним справиться? Не видеть, не слышать, не чувствовать?

Лиза не просто зажмурила глаза, но ещё и накинула одеяло на голову. Потому что явно же по лицу читается, по взгляду – эта мартовско-кошачья ненасытность. И передаётся просто по воздуху, даже не воздушно-капельным, заражает, а сейчас вроде как не время. И сколько можно?! Разве она не приличная девушка?

Хотя, приличные девушки вряд ли прячутся с головой под одеялом, особенно сидя. Выглядит, наверное, странно и непонятно.

Никита подошёл – Лиза услышала и почувствовала, как он присел рядом, спросил удивлённо и немного обеспокоенно:

– Ты чего?

– Ничего, – откликнулась она прямо из-под одеяла. Если заводит, даже когда смотришь на него издалека, что уж говорить, когда он находится близко, когда легко можно дотронуться, ощутить. – Просто мне здесь нравится. Не хочу видеть что-то ещё. И знать не хочу.

Она подумала, сейчас Никита попытается стянуть с неё одеяло, но – ничего подобного – его рука проскользнула внутрь её матерчатого домика, пальцы впились в бок. Лиза вздрогнула, хихикнула, не удержавшись.

– Перестань! Не надо! Терпеть не могу щекотку.

– Это совсем не то, – деловито и убеждённо заявил он. – Ты не понимаешь. – И тут же вторая ладонь присоединилась к первой.

– Прекрати! Никит! Ну, перестань! Не на-до!

Лиза металась по кровати, стараясь увернуться от его рук, визжала, смеялась, пока не рухнула на матрас, окончательно запутавшись в одеяле. Никита навалился сверху, прижал, склонился к лицу, почти прикоснулся губами, но не торопился, снова не торопился, заставляя его представлять, наполняться нетерпением.

И опять больше ничего не существовало, помимо их двоих и обоюдного желания. Они мгновенно забыли про всё: про будний день, про учёбу, про универ, про близкое присутствие постороннего человека. Но Алик напомнил о себе, громко хлопнув дверью. Не входной – тогда бы вообще без проблем – в соседнюю комнату.

Наверное, и правда не стоило, всё слишком хорошо слышно, и сейчас на это не наплевать. Почему-то.

Они просто коротко поцеловались и уже окончательно встали, оделись, вышли из комнаты. Алик будто только и поджидал этого момента, сразу выглянул из кухни, уточнил:

– Так вы собираетесь в универ? Я же должен как всегда подвезти Лизбет. – И напомнил со значением: – Всё-таки формально она по-прежнему моя девушка.

– Иди в задницу, – бесцветно откликнулся Никита, но остановился так, словно пытался загородить Лизу собой. – Моя. А ты катись к своей Полине.

Пожарский насмешливо фыркнул.

Лиза мельком успела отметить: если Алик может катиться к Полине, выходило, они помирились, опять вместе. Но это совсем не важно, это такая ерунда. По сравнению с коротким, даже крошечным словом – «моя». Наверное, оно прозвучало бы слишком собственнически, если бы ей тоже не хотелось постоянно произносить, про себя или вслух, глядя на Никиту, думая о нём, «Мой. Мой. Мой». И вовсе не потому, будто она считала, что теперь он принадлежал ей. Нет, не принадлежал, но стал частью её существования, её души, её сердца. Сам, по собственному желанию – подарил ей себя, и она сделала то же. Нет, не в обмен, не в благодарность. Потому что так захотела, потому что это показалось естественным.

Как же это всё запутанно, сложно и необъяснимо словами, и опять голова идёт кругом. Наверное, реально самое лучшее сейчас – отправиться домой, очухаться, прийти в себя. Ну и само собой – принять душ, позавтракать, накраситься и собраться, чтобы поехать в университет.

Лиза тронула Никиту за руку, проговорила тихонько:

– Я пойду.

Он оглянулся и посмотрел, просто посмотрел, даже не дотронулся в ответ, но Лиза и сама торопливо убрала ладонь. Потому что именно так и надо. Это – самое лучшее: мимолётное касание, тихий голос и взгляд глаза в глаза. Они способны сказать не меньше, но зато останутся исключительно между ними, почти незаметные и недоступные для всех остальных.

Им не хотелось демонстрировать свои отношения перед Аликом, хотя он о них прекрасно знал, слишком хорошо знал, и из-за этой своей осведомлённости, из-за своего участия чуть ли не являлся составляющей частью. Ненужной составляющей частью. Поэтому не стоило вмешивать его ещё больше.

Лиза выскользнула из квартиры, сбежала вниз по лестнице – время действительно поджимало, а ей ещё с родителями объясняться. Ну, то есть не совсем объясняться, а ставить перед фактом, что она уже достаточно взрослая и может проводить ночи с кем хочет, и заниматься чем хочет, и…

Ну неужели они сами не понимают? Всё, она выросла. Давно уже выросла, и дело не только в парнях и сексе.

С папой столкнулась Лиза почти в дверях – она входила, а он собирался выходить.

– Доброе утро! – воскликнула беззаботно в ответ на вопросительный пристрастный взгляд, добавила торопливо: – Я в душ. Срочно. А то опоздаю. – Но мамино приглашение:

– Потом приходи завтракать, – нагнало её всё-таки чуть раньше, чем она успела скрыться за дверью ванной.

Да Лиза и не собиралась прятаться, сбегать от разговоров. Хотя и без лишних слов вполне можно обойтись.

Вот о чём там мама намеревалась говорить? Что они слишком мало знакомы для совместных ночей, что лучше отложить до большей определённости в отношениях, а ещё лучше – до свадьбы? Она ведь специально поджидала на кухне, делая вид, что не допила кофе, остатки которого плескались на дне её чашки, и заговорила не сразу, видимо, выдерживая многозначительную паузу. Лиза успела достать свою кружку, насыпать в неё немного сахара и тут услышала:

– Лиз, вы ведь предохранялись? Не решили, что всё обойдётся, можно и так?

Она развернулась, воскликнула с негодованием, хотя и с лёгким смущением:

– Мам! Ты чего, считаешь нас совсем глупенькими? Что мы совсем не соображаем?

Презервативы легко нашлись и в прихожей, и уж тем более у Никиты в комнате.

Мама хмыкнула, качнула головой.

– Словно тем, кто соображает, никогда крышу не сносит.

Лиза уселась за стол, взяла с тарелки кусочек хлеба, положила на него ломтики сыра и колбасы, но прежде чем откусить, внимательно глянула на маму:

– Хочешь сказать, я у вас так и появилась? Случайно.

Та всплеснула руками.

– Да я не о себе, я вообще. Ты же знаешь, что по-всякому бывает. И почему-то чаще именно по-глупому.

– Ну мне же хватило ума и ответственности написать тебе сообщение, где я, – напомнила Лиза.

– И это обнадёживает.

– Ну мам!

– Лисичка, да мне-то что? – откликнулась мама, вставая из-за стола. Наверняка планировала направиться к мойке, но задержалась, чтобы договорить: – Я-то переживу. Но это ведь будут твои проблемы. Именно твои. В лучшем случае – ваши, с Никитой. И ты же понимаешь, папа хорошо знает, куда и к кому идти разбираться.

– Папа? – недоумённо переспросила Лиза. – Разбираться? Зачем? Ну, мам! Ну я ведь понимаю, что делаю. Я уже не маленькая. Мне даже не восемнадцать, за двадцать уже.

Мама улыбнулась, как-то подозрительно, из разряда «Ага-ага. Конечно, так всё и есть. Вне сомнений».

– Лиз, ну, во-первых, для нас ты всегда будешь ребёнком, не важно взрослым или маленьким. Не в смысле, что мы тебе не сможем доверять и до пенсии будем контролировать, а в смысле, что ты нам родная, и это не изменится. Поэтому мы за тебя всегда будем переживать. Во-вторых, ну а кто ещё тебя защитит, если понадобится?

Лиза фыркнула сразу и возмущённо, и удивлённо.

– А тут-то зачем меня защищать?

Мама посмотрела внимательно.

– Полагаешь, с Никитой у вас навсегда?

– Даже не задумывалась пока о таком, – призналась Лиза, и мама в ответ тоже призналась, точнее повторила уже когда-то сказанное:

– В общем-то, мне он тоже понравился. И, возможно, так и получится. Я буду только рада. А возможно, и нет. Вообще непонятно, как всё сложится. Мальчики, они то появляются, то исчезают. Ничего особенного, обычный ход вещей. – Она поставила в сушилку вымытую чашку, глянула на часы, висящие над холодильником. – Ой, Лизка, слушай, мы с тобой сейчас обе опоздаем. Доедай быстрей. Уберёшь сама. И, надеюсь, ты поняла, о чём я тут пыталась сказать.

В общих чертах, да, про предохранение – определённо точно. Но тут Лизе и напоминать не надо, и Никите тоже. Даже снесённая напрочь крыша не помешает. А с ней точно не всё в порядке. Они всю дорогу, пока до университета ехали, неотрывно пялились друг на друга через зеркало над лобовым стеклом. Зеркало! И как тут думать о чём-то ещё, замечать всё остальное?

Алик привычно начал болтать, но они не услышали ни слова. Сидели рядом в одной машине и не услышали. А он о чём-то спросил – ну, вроде – но так и не дождался ответа, поэтому тоже замолчал. Всё понял.