Глава 23. Роман

Он хотел прибить жену немедленно. Придушить этим чёртовым шарфом. За всё. За дурацкую затею, на которую он повёлся. За грёбаный стыд. За неловкость, что ему пришлось пережить. За брошенную без присмотра дочь. За музыку, что гремела на улице. И если бы там пошёл дождь, то и за этот дождь тоже.

Но больше всего за то, что именно из-за неё он был сейчас так зол. А зол он был потому, что этот нечаянный дурацкий нелепый поцелуй, оставленный на губах другой женщины, что-то доломал в нём. Словно остановил по инерции раскачивающийся маятник. Вывел из строя часовой механизм, что медленно, неотвратимо ржавел, скрипя шестерёнками, и, наконец, встал.

Это дикое постыдное игрище в нескольких шагах от кроватки со спящим ребёнком, невольным участником которого стала женщина, рядом с которой он хотел быть лучше, окончательно лишило его ощущения мнимого благополучия. Его давно напрягала неправильность того, как они с Лизой живут. Но Роман убеждал себя, что всё наладится, и так успешно закрывал на всё глаза, что сам верил в спокойное комфортное течение своей жизни, в которой он был всем доволен, свободен в своих решениях, успешен, счастливо женат.

Но вместе с шёлковым шарфом, кажется, снял и свои пыльные розовые очки.

Роман никогда не изменял жене. Никогда. И не думал, и не собирался, и не хотел. Это был его выбор, его решение и желание — связать свою жизнь с одной женщиной. Никто его не неволил. И он был ей верен.

Ему было всё равно как живут другие. Претило, когда кто-то говорил, что не смог устоять. И смешило, когда слышал, что якобы девушка сама бросилась на шею, к ногам, в постель, ну не отказываться же. Что-то против его воли к нему в постель никто ни разу не бросался. Скорее наоборот. До женитьбы ему хватало одного движения бровей, чтобы уехать из бара не одному. А после: если бровями не дёргать, то никто и не переходил границы дозволенного. И он то мог, но не хотел.

Не хотел, потому что однажды принял это решение — жениться. Не потому, что любил, а потому, что думал большего уже и не дождётся. Он сложил все за и против, сделал выбор и до сегодняшнего дня ни разу не пожалел об этом.

А сейчас он метался по спальне жены, размахивая чёртовым шарфом, как флагом, потому что его накрыло как обухом по голове простой истиной: жену он не просто не любил, но больше и не хотел. Не хотел видеть, слышать, прикасаться к ней.

И её жалкие оправдания были ему омерзительны.

— Зай, ну откуда же я знала, что ты подумаешь про свою спальню. Для меня спальня — это моя, — потупившись, наматывала она на палец завязки тончайшего пеньюара, сквозь который он видел каждую округлость её тела. Но он мог на неё и не смотреть. Он помнил каждую родинку, каждый крошечный шрам, каждую впадинку, но как давно зачитанная книга, она была ему больше неинтересна.

Даже не книга. Нет. В любой книге, детской сказке, что он читал Диане на ночь, и в сотый раз он находил для себя что-то новое.

А Лиза… Потрачено. Утрачено. Стёрто. Утеряно. Не вернуть.

Не вернуть того, что никогда у них и не было.

Не разглядеть, как сотую бледную копию с оригинала. Как текст, что он не читал, а словно переписывал каждый день. Но в нём ничего не менялось. Она была словно незаконченная рукопись, которую он день за днём правил. И его уже воротило от этих зазубренных затёртых слов, только книгой ей не суждено было стать. Никогда.

— Зай, — обиженно хныкала Лиза.

— Не называй меня «зай», — в миллион первый раз попросил он.

И в миллион второй услышал:

— Ну, зай! Ну что ты на меня-то злишься? Я же не знала, что ты будешь как дурак стоять там в темноте, пока не догадаешься прийти сюда.

Не было смысла ей что-то рассказывать, пояснять, спорить. Даже злиться. Уже не было.

— Одевайся, — кинул он ей на кровать платье. — И иди к гостям.

— А ты? — не скрывая радости, принялась натягивать дорогую одёжку Елизавета.

— Лидии Васильевне не здоровится. Я пойду к Диане. Если она проснётся и будет в настроении, мы, может быть, придём.

— А знаешь, я тут подумала, а может, нам второго ребёнка завести? — развернулась она спиной, чтобы он застегнул молнию.

«А я подумал, а не развестись ли нам», — усмехнулся он, аккуратно потянув за бегунок.

— Год прошёл. Мне уже можно. И ты не говоришь, но я знаю, ты же хочешь, — развернулась она и прильнула к нему, преданно заглядывая в глаза.

— Я подумаю, — дежурно чмокнул он её в щёку. — Сильно не напивайся.

— Я кстати, видела твою Скворцову, — принялась она прихорашиваться у зеркала. — Моржов говорит, у вас намечается какой-то совместный проект с «Вест-Ист», и будет очень кстати, если она поможет с моим интернет-магазином. Я постараюсь поговорить с ней на вечеринке. Мне кажется, я ей понравилась.

— Она уже уехала. Но сказала, что ты можешь позвонить и договориться о встрече.

— Ну вот, я же говорила, что она тебе не откажет, — растерев помаду на губах, повернулась Лиза. — Спасибо, зай!

И упорхнула. Довольная, прощёная, беззаботная.

Лидию Васильевну Роман отправил с водителем домой.

И когда она уехала, переложил к себе на кровать спящую дочь. На край уложил подушки, чтобы она ночью ни дай бог не скатилась. Рядом поставил знакомого розового зайца, что уже обосновался в детской. И после душа зачем-то прихватил с пеленального столика флакон с присыпкой.

Нанёс на тыльную сторону ладони, растёр, понюхал, прижался губами.

Он так и уснул, положив щёку на руку. Ни грохочущая музыка, ни взрывы фейерверка, ни шум, ни пьяное веселье — ничто не потревожило их с Дианой сон.

А ранним утром, едва взошло солнце и позволили приличия, Гомельский позвонил своему адвокату.

— Да, — ответил тот, — есть у меня знакомый юрист по бракоразводным делам.