Глава 42. Марина

Достоинство, с которым вёл себя Гомельский всю дорогу, его спокойствие и вежливость уверенного в себе человека, то, как он держался с экипажем и персоналом: просто и без превосходства, сильно выдавало в нём породу, а ещё словно накрывало невидимым щитом и Марину.

Как говориться: изменяешь — будь мужиком. И не было в нём ни мелочности, ни боязливой суеты, ни трусоватого смущения, когда она была рядом. И с ней наедине он не опускался ни до неуклюжих объяснений, ни до вороватых объятий, ни до непристойных намёков. И это уважение к себе, к ней, ко всем — подкупало.

Никогда ещё Марина не чувствовала себя так… комфортно?

Нет, это было какое-то ужасное, казённое слово, которое можно было применить разве что к дешёвой квартирке с кондиционером. Жила Марина и в таких. Но с Гомельским ей было не так. Ей было… тихо.

Не вопила пожарной сиреной совесть, не подавала сигналов опасности система «охраны личного пространства», не скрипел зубами грёбаный стыд, не занудствовала даже мораль, вечно стоявшая на страже нравственности и этики. Было тихо от всех этих голосов в голове, что должны бы звучать: укорять её, стыдить, смущать, дёргать. Одним взглядом он все их гасил.

Было тихо, уютно, светло, безмятежно, как в бабушкином доме, где единственными звуками были тиканье настенных часов да скрип половиц. Тихо и волнующе, как в библиотеке — одном из любимых её мест, когда ведёшь рукой по истёртым корешкам и знаешь, что за каждым из них есть голос, история, целый мир, и он принадлежит тебе одной. Тихо как перед дождём. Как перед рассветом. Или, когда тонешь.

И Марина уже любила его за эту тишину. За её правильность и неправильность одновременно.

За то, что он сказал: «Я не могу жить без тебя», и она ему поверила.

За то, что самолёт взлетел, а она тонула в Нём. Медленно, блаженно шла ко дну, но не как утопленница, а как русалка. Словно чувствовала, как прорезаются жабры, как отрастает хвост, и как мягкое песчаное дно вот-вот примет её и скроет в водорослях, словно она вернулась домой. Словно родилась русалкой, только забыла это.

Она словно возвращалась к себе, когда, укрывшись мягким пледом и положив голову на подлокотник дивана, смотрела на Него. А Он точно так же смотрел на неё с дивана напротив и молчал. Словно древний могучий ритуал обмена слюной пробудил в них давно забытую способность говорить без слов. И на этом астральном, телепатическом, эфирном уровне они узнали друг о друге главное: их уже не разделить.

Если она русалка, он отрастит плавники. Если он прольётся дождём, она будет песком, что его впитает. Если станет закрытой дверью — он найдёт ключ.

Их словно вырезали из одной кости. Слепили из одного куска глины. Выточили из одного камня. Их можно разлучить, но это уже ничего не изменит — они одно целое. Две половинки, что будут ползти, тянуться, стремиться друг к другу до скончания времён, пока вновь не обретут друг друга.

И это знание было настолько же сильным, насколько и молчаливым.

Марина не знала, что он ест на завтрак, как пахнут его волосы под дождём, как он поёт в душе, о чём читает перед сном, какая музыка в его наушниках, но она знала, что готова до конца жизни открывать его для себя.

А ещё слушать его голос.

И он её словно понял.

— Какой странный у тебя загранпаспорт, — протянул Роман руку к её документу с крестом на обложке, что лежал на столе между ними.

— Я гражданка Мальты, — улыбнулась она пробежавшим по телу мурашкам. — Намного удобнее, чем делать всякие визы. Достаточно инвестировать полтора миллиона долларов в Мальтийские острова и у тебя пожизненный безвизовый доступ почти в двести стран мира.

— Серьёзно? — он аж приподнялся. — А почему мне об этом раньше никто не сказал?

— Наверно, ждали меня.

— Да, я — ждал, — улыбнулся он и больше ничего не добавил.

Стюардесса, услышав их голоса, осмелилась предложить ужин.

— А господин Моржов? — показала она в сторону спальни, где Моржова уложили поперёк двуспальной кровати, и оттуда до сих пор доносился храп, но посмотрела при этом на Марину.

— Не стоит его будить, — уверенно покачала она головой.

И это было именно то, что она даже не пыталась объяснить Роману, уверенная, что он поймёт зачем им сегодня Моржов и точно знает зачем он им вообще.

Затем, что нельзя им оставаться наедине. Затем, что Гомельский женат, а если она не прикроет его спину от Туманова, то плакал его развод. Затем, что Моржов, похоже, строит большие планы на Маринину компанию, и не самые честные. А ещё затем, что она привыкла доверять своей интуиции.

Она, конечно, откровенно потеряла голову, и готова была и «улететь», и улететь с ним хоть на край света, когда он предложил, но вид пьяненького Моржова её отрезвил. Вот такой парадокс. И Марина была рада, что не оступилась, хотя ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Моржов им не помешает, конечно, при всём его желании, если предохранители всё же сорвёт. Но совсем капельку Марина гордилась собой, что настояла его взять именно сейчас. Не стоило торопиться и терять бдительность. Точно не стоило. Слишком многое сейчас на кону. А то, что принадлежит им, от них никуда не денется. Как истинная фаталистка Марина искренне в это верила.

А как деловая женщина видела и практическую сторону. У банкира был составлен чёткий план передвижений, о котором он рассказал, пока они танцевали. И Марина очень рассчитывала на два морских перехода на его яхтах.

На самолётах она всё же летала. На частных, шикарных, с индивидуальными интерьерами. У одного владельца итальянской компании были даже двухэтажные хоромы с крыльями. Но ни один из них не был похож на дом. И жить в самолёте было нельзя. Плюс все эти ангары, техническое обслуживание, полётные планы, страховки, лицензии, допуски, сложности и всё ради того, чтобы совершить полёт на тринадцатое новолуние в году. Нет, это точно было не для Марины.

А вот яхта… После разговора с Романом, она полазила по сайтам, посмотрела видео, подписалась на заинтересовавший её журнал и подумывала даже записаться в яхт-клуб на курсы. Потому что яхта — это всё же дом. Хотя сложностей с её содержанием тоже хватало. Вот только вживую на палубе частной субмарины Марина стояла лишь раз. Да и то просто поднималась на борт, но никогда не была в открытом море. Это маловато для того, чтобы решить нравится ли ей яхтинг. А Моржов предложил именно прогулку.

И не то, чтобы она не смогла отказаться. И не то, чтобы теоритически они потом не могли бы присоединиться к Моржову. Но вот на этот счёт Марина точно не обманывалась. Останься они сейчас вдвоём и всё, про Моржова, яхты, планы они бы уже даже не вспомнили. Хотя изначально это было предложение Романа, конечно. И его сценарий поездки. Уж точно до приглашения Моржов додумался не сам. Но улети они вдвоём и всё пошло бы прахом.

А пока всё предвещало, что поездка ничего не испортит, более того, им понравится. И лёгкость, с какой прошёл их ужин. И разговоры до самой посадки, когда они так и не сомкнули глаз и всё что-то рассказывали друг другу из прочитанного, услышанного, подслушанного. О детстве, юности, друзьях. О людях известных и незнакомых. Обо всём на свете и не могли наговориться.

Вот только в гостинице Ниццы, куда по ночному городу их отвезло такси, у Гомельского с Моржовым были с собой вещи (одному собрал помощник, у второго просто всегда был наготове «тревожный чемоданчик», который тоже доставили к вылету), а Марина с работы прихватила с собой только самое необходимое — кредитку и паспорт. И с утра оказалась совершенно беспомощна перед зеркалом в своём вчерашнем платье, и перед французским произношением и беглой иностранной речью со своим школьным английским.

Встал сложный выбор: кого же из этих двоих безмятежно спящих поднять с собой на шопинг.

Но бойтесь своих желаний — прямо Марине навстречу из номера выполз помятый Моржов.

И бойтесь своих поспешных суждений о людях — интереснее шопинга в её жизни ещё не было.

Она-то считала Моржова высокомерным, чопорным и заносчивым. А он был, конечно, высокомерным, чопорным и заносчивым, так при этом ещё пронзительно остроумным и, что важнее, имел своё мнение, а не просто отмахивался: «Кароче, бери первое попавшееся и пошли отсюда».

Он напомнил Марине одну занятную вещь. Что таким как он, всегда нравятся самые красивые и недоступные женщины. И это мотивирует их быть умнее, интереснее, упорнее остальных и всегда ведёт к неплохим финансовым результатам. А ещё заставляет их учиться разбираться в разных женских штучках и делает незаменимыми.

Именно потому, что Моржов никогда не отличался ни статным видом, ни красотой, он, мальчик из простой семьи, стал крупным банкиром. И именно потому, что никто не выбирал его предметом воздыханий, с детства дружил с девочками.

Именно дружил, а поэтому знал об их проблемах всё: о чулках и веснушках, об утягивающем белье и анатомических прокладках, о том, как ухаживать за кутикулой, и что вот эти верёвочки на платье нужно отрезать после покупки, потому что они исключительно для того, чтобы платье не падало с вешалки в магазине. В общем, Марина, знала меньше. И совершенно не знала, что ей может пригодиться на яхте. Поэтому именно Моржов оказался так восхитительно полезен.

Но что ещё более поразительно, именно с ним, надменным, спокойным, авторитетным, невозмутимо попивающим воду из бутылки, Марина первый раз по-настоящему поняла зачем ей деньги. Нет, не только для того, чтобы много и тяжело трудиться, создавать рабочие места и давать возможность другим людям достойно содержать свои семьи. Не только для того, чтобы делать этот мир лучше, удобнее, комфортнее. А просто для удовольствия. Чтобы не смотреть на ценники. Просто брать всё, на что Моржов одобрительно кивал, ожидая её у примерочной. И, чёрт побери, радоваться этому.

И тому как красиво сидят на ней туфли. Совершенно неудобные. Но «галоши», которые Марина взяла бы сама, Моржов не глядя вернул продавцу, не дав ей даже примерить.

А ещё тому, как восторженно он округлил глаза на платье, что Веркина дочка точно назвала бы проститутским, но Моржов настоял, чтобы Марина именно в нём и осталась.

И то, как ошалело уставился на неё Гомельский, когда Марину увидел, лишний раз сказало о том, что у Моржова был бесспорный талант.

После обеда он уехал посмотреть, как двигается подготовка на его «лодчонке», как он называл пятнадцатиметровую и самую маленькую из своих яхт.

А Марина с Романом пошли гулять. Вот в том самом платье и неудобных туфлях.

Но за взгляд, который он не мог от неё отвести, когда они целомудренного прогуливались по Английской набережной, даже не держась за руки, Марина готова была терпеть и не такие неудобства. И не было разницы где они были: в Париже, Ницце или деревне Кукуево, Марина всё равно не видела ничего, кроме его раздуваемых ветром спутанных волос, смуглых рук — боже, она первый раз видела их обе, обнажённые до рукавов футболки, и как же они ей нравились! — его губ, сегодня розовых и слегка припухших, и его божественной волевой ямочки на подбородке.

Правда ещё её нестерпимо слепило его обручальное кольцо. Но это были не последние неудобства. Сейчас, когда они были одни, пришло время и для неудобных вопросов.

— А с Тумановым ты давно знакома? — и как Роман ни старался выдержать нейтральный тон, прозвучало ревниво.