Глава 47. Марина

— А… но… и… — словно заново училась Марина говорить по таблице с простыми сочинительными союзами, но ни один из вопросов, что возникли у неё в голове, ни сформулировать, ни задать пока она так и не смогла.

Впрочем, с ней всё ещё было относительно хорошо, Моржов выглядел так, будто эту таблицу съел. И мучился теперь несварением.

Визит Туманова явно произвёл на него впечатление большее, чем на саму Марину. Он потускнел, побледнел, как-то осунулся, словно только что понял, что смертельно болен, и ляпнув о матери Лизы, задумался о чём-то своём. О чём-то настолько глубоком и личном, что он думал об этом непрерывно всю поездку, причём иногда по привычке всех вундеркиндов или стариков, вслух, забываясь лишь ненадолго. И вот его снова накрыло.

— Она соврала, — была последняя фраза, которую он произнёс, но, как оказалось, в этот раз вслух не случайно. Он поднял на Марину глаза. — Лиза мне соврала.

— О чём?

— О том, что хочет уйти от мужа, — невидящими глазами посмотрел Моржов сквозь неё. — Сказала, что хочет уйти ко мне. И мы переспали. Первый раз. А потом я узнал, что он с ней разводится. Она соврала, понимаешь?

— Да, — обняла его Марина, потому что вдруг почувствовала весь масштаб этой трагедии для него. И суть всех его неуклюжих ухаживаний на яхте. И вечное превосходство Гомельского, что довлеет над Моржовым, которое тот даже не замечает. И это особенное, изысканное унижение, что Моржов испытал, когда первый раз почувствовал, что в чём-то его превзошёл, увёл жену, а оказалось Лиза пришла лишь потому, что Гомельский её уже выгнал.

Скорбь делает нас мудрее. А полученные в детстве травмы остаются с нами на всю жизнь. Марина никому и ни за что не пожелала бы такой мудрости, но сейчас, обнимая мягкого и почему-то пахнущего сдобой мужика, чувствовала себя тётей, успокаивающей маленького мальчика.

— И как? — спросила она снова коротко, решив срочно восстановить возрастную несправедливость.

— Больно, — ответил Моржов, потому что не понимал её с полуслова, как Гомельский. Как Гомельский её вообще никто и никогда не понимал.

— А в постели? — улыбнулась она. — Ей понравилось?

Он стыдливо уткнулся в плечо.

— Не знаю. Я не спросил.

— А тебе? — возвращала его к жизни Марина.

— М-м-м… весьма, — процедил он, а потом отстранился.

— Тогда тебе не стоит из-за этого расстраиваться. Хороший секс нынче дорого стоит, — усмехнулась она. — Во всех смыслах этого слова.

— Марина… Вячеславна, — укоризненно покачал он головой и усмехнулся вслед за ней.

— Отомсти ей, — похлопала она его по коленке.

— Как? — удивился он. И хоть возрастное несоответствии никак не хотело восстанавливаться, духом Моржов всё же воспрял.

— Женись, — едва сдержала Марина улыбку.

Но он не понял сарказма. Всё же дружить с девочками и любить девочек — большая разница. И возможно, он был финансовым гением, образованным, начитанным, талантливым, но всё, что касалось такой тонкой материи как чувства, тут же ставило его в тупик. И словно оглупляло. Как опреснитель морской воды, про который он рассказывал ей на яхте, делал терпкую солёную воду питьевой, но безвкусной, так резко проступающие подростковые комплексы там, где над ним брали верх чувства, делали Моржова беспомощным и поглупевшим. И он не понял не только сарказма, но и то, что Марина имела в виду «женись на Лизе».

— А ты выйдешь за меня замуж? — замер он как охотничий пёс в стойке, ожидая её ответа.

«О, нет, нет, нет! — хотелось биться Марине лбом о впередистоящее кресло. — Да кто же меня за язык-то тянул!»

— Миш, — вздохнула она обречённо. — Я не гожусь для твоей мести.

— А если это не месть? — откровенно начинал он пугать Марину своей серьёзностью. — Я, понимаю, что всё слишком быстро и неромантично. Но ты так одинока, а я катастрофически неженат.

— Нельзя столько лет любить женщину и вдруг из-за маленькой невинной лжи от неё отказаться.

— Можно, — как отрезал он. — Обычно именно так и происходит. Называется «разочарование».

«О, боги! Как же меня достали уже эти мужики! Словно вынырнув из небытия, я вдруг появилась на одном из радаров, но теперь меня заметили на всех. И решили использовать. Кто для чего. Ну как же, свободная касса!»

— Миш, она ведь могла соврать, чтобы просто не ранить твои чувства. Но это не значит, что думала она иначе.

— Давай лучше поговорим о тебе, — болезненно сморщился он. — О нас. Если опустить чувства, мы ведь очень подходим друг другу. Оба из простых семей. Оба всего добились своим трудом. И оба сейчас небедные люди.

— Что как бы исключает классовую разницу? — посмотрела на него в упор Марина, а он несчастный так разволновался, аж вспотел. — Или подразумевает финансовую незаинтересованность?

— Можно посмотреть на этот брак как на деловое предложение, — вытер он лоб ладонью. — Пусть даже так. А чувства, порой они же появляются с годами. И поверь, я не так уж плох и в посте…

— Миш, — оборвала его Марина на полуслове. — Я даже ребёнка родила от донора. Потому что ребёнок мне был нужен, а отношения с его отцом — нет. И это было обдуманное и взвешенное решение, а не потому, что «да кому я уже нужна».

— Я совсем не это имел в виду.

— А я именно это. Мне не нужны сейчас отношения. И, пожалуйста, давай закроем эту тему. Скажи мне лучше, зачем мной интересовалась Лизина мать?

— Она услышала твою фамилию на дне рождения Дианы, стала расспрашивать, — вздохнул он, достал платок, вытер почти облысевшую макушку.

— И дальше что было? После того, как ты ей рассказал?

— Ничего. Посочувствовала тебе. Сказала, что вспомнила: ей говорили про тебя в больнице. А я даже не знал, что вы с Лизой в одном роддоме рожали, да и Вагнер категорически предупредил, чтобы я не смел лезть к тебе с расспросами.

— Вагнер, да, он такой, — усмехнулась Марина, пытаясь представить, как её застенчивый финансовый директор, такой же типичный ботаник, как и сам Моржов, его «предупреждал». — А почему втайне от Лизы?

— Какая-то нездоровая суета случилась тогда вокруг этого ребёнка. Лиза была в панике и истерике, тряслась от страха, что Гомельский её убьёт, жаловалась мне в ужасе, что не знает, что делать. Её мать, напротив, была в гневе, даже в ярости. Категорически запретила той даже заикаться о всяких анализах.

— Почему? — не верила своим ушам Марина.

— Наверно, боялась, что та ребёнка нагуляла, — пожал он покатыми плечами. — Решила, что пусть лучше будет, как есть. Его ребёнок, чужой, какая разница. Гомельский получил, что хотел. Пусть наслаждается.

— И пусть привяжется к девочке, а потом можно и правду сказать, да? Какая вопиющая жестокость. И что Лиза?

— Не послушалась. Сделала втайне от матери анализ. И всё, вроде как успокоилась.

— Вроде как? — покачала головой Лиза. — А ты его видел, тот анализ?

— Нет, — видимо, поняв, что наболтал лишнего, недовольно поморщился Моржов. — Но, если тебе так это интересно, можешь сама её спросить. Вы же вроде подружки. И я, наверно, зря раньше тебе не сказал, но Лиза сегодня тоже прилетает в Леуку. Я пригласил их с мамой и малышкой на яхту, когда Гомельский ещё не собирался лететь. Но потом он передумал, предложил пригласить тебя, а менять уже что-то было поздно. Надеюсь, для тебя это не станет проблемой? Наветта — яхта большая, это не крошечная Бавария, места всем хватит.

— Нет, нет, никаких проблем, — уверенно покачала головой Марина, чтобы его не обижать, хотя ну никак не планировала провести выходные с этой семейкой.

Машина как раз приехала в аэропорт. Но перед самым выходом на лётное поле, Моржов всё же предупредил:

— Лиза просила родителям о разводе пока ничего не говорить.

— От меня не узнают, не беспокойся, — как-то неприятно кольнул Марину его резко похолодевший тон.

А потом сердце и вовсе остановилось, когда она увидела Гомельского, стоящего у трапа с букетом.

— Мой парень решил, что здесь мне букет выкинуть некуда? — попыталась она свести неловкость этой ситуации к минимуму, громко намекнув на Туманова, хотя прекрасно знала чья эта композиция из синих цветов.

— Твой парень решил, что пора заканчивать эти игры в шпионов и уже вести себя по-взрослому, — прошептал он ей в самое ухо. — Никакому Туманову я тебя не отдам, а уж Моржову и подавно.

И, недолго думая, оставил на её губах такой поцелуй, что земля покачнулась под ногами.

Вот только ему Марина не смогла влепить пощёчину. Просто не смогла.

И хрупкая защита, что она так отчаянно пыталась построить вокруг их нечаянного счастья, разлетелась на тысячи тысяч острых осколков в один миг.

— Браво! — услышала Марина словно звон этого стекла — редкие хлопки в ладоши, а, когда Гомельский её отпустил, то увидела и перекошенное ненавистью лицо Моржова. — Как ты там сказала? Невинная ложь, чтобы не ранить мои чувства? Тебе не нужны сейчас отношения? Да ты даже хуже, чем она.

— Он что, предложил тебе встречаться? — с недоумением проводил Гомельский глазами спину Моржова, гордо и оскорблённо поднимающегося по трапу.

— Боже, Ром, что ты наделал, — уткнулась Марина лбом в его грудь. — Хуже. Он мне замуж предложил.

И ужаснулась, как же она плюнула мужику в душу. Так, что вместо лучшего друга только что, кажется, нажила злейшего врага.

— А что так можно было? — хмыкнул Гомельский презрительно, в отличие от Марины и не думая переживать, а затем передразнил писклявым голоском: — Марин, выходи за меня замуж. Нет? Всё, я обиделся, — капризным жестом махнул он рукой и обнял Марину, увлекая за собой. — Я надеюсь, ты сказала «нет»?

— Я сказала, что не готова сейчас к отношениям, — совсем расстроившись, закрыла она рукой глаза.

— Не переживай. Я с этим разберусь, — направил её Гомельский к трапу. — Вот прямо сейчас и разберусь.