Глава 59. Марина

— Давай, ангелочек мой, открывай ротик, — кружил Роман ложкой над детским столиком. — Ж-ж-ж… Летит самолёт.

Но хитрая девочка мотала головой, закрывалась ладошками и ни за что не хотела есть кашу.

— А пароход? — уговаривал её отец.

Ох, как он злился на Марину. Как был расстроен, сердит, обижен. Даже не смотрел в её сторону. Но и не представлял себе, что всё равно Марина никого не назвала бы папой Дианы, кроме него.

Как не понимал, что она всё это уже проходила. Все степени отчаяния. От полного отшельнического одиночества, когда враждебно настроенными кажутся даже мухи, что словно сговорились жужжать, когда тебе так плохо. До озлобленности, глухой, всепоглощающей, агрессивной, когда кажется, что никогда и никто тебя не поймёт. Потому что никто не пережил такое. Все говорят пустые бессмысленные слова, от которых только ещё поганее. Но как раз Марина-то пережила. И глядя, как Ромка больше играет, чем кормит ребёнка, молчала.

Горе эгоистично. Какие бы слова ни прозвучали, какие бы доводы ни приводились, его просто нужно пережить. Сцепив зубы, скуля, рыдая, просто вытерпеть, вынести, переболеть. Это слишком много для любого человека: потерять одного и осознать, что ты никто для другого ребёнка.

Но раз он вылез из своей норы — это хороший знак. Пусть делает вид, что Марину не замечает. Что он здесь только ради Дианки, а не ради неё. Марина радовалась, что он просто пошёл на поправку.

Жалела только, что вот именно сегодня времени у неё было в обрез. Что вот именно сегодня у неё была встреча.

«Держись, мой раненый лев, — сказала она его напряжённому затылку. — Это пройдёт».

Маленький пивной бар в центре города выбрала Зойка. Марина минут двадцать кружила, чтобы найти место для парковки. Нашла. Далеко. Бежала целый квартал. И как начала торопиться, так и выпалила подруге разом все последние новости. Пару дней назад Марина ей позвонила, и они проболтали, наверно, час. Правда Зойку в курсе всего и так держали Вагнеры.

— А что Дороганов говорит? — сдула Зойка пену с края кружки.

— Что процесс кажется лёгким, потому что закон всегда на стороне защиты семьи, то есть по умолчанию на стороне биологической матери. Но с Тумановым он бы не расслаблялся.

— Вот гад. Это я про Туманова. Хотя оба они… хороши, — она сделала пару глотков. Сморщилась. — Блин, какая кислятина. Надо было светлое брать.

— Возьми моё, я крафтовое вообще не очень. Возьму себе сливовый сидр, — протянула ей Марина свой стакан.

— Не выдумывай. Сейчас притянут колбаски с тушёной капустой. Какой сидр? Возьму просто Мюнхенское, а это потом допью.

Повисла пауза, пока Зоя заманивала официанта. А Марина думала, как ей сказать, что на самом деле наняла она вовсе не Дороганова, а его жену. Хотя они бесподобны были именно в тандеме.

— Твой Дороганов сказал, мы не торопимся с судом, чтобы посмотреть какие козыри они выложат против тёщи.

— Называется: наглость — второе счастье? — скривилась Зойка. — Эта сука купила ребёнка. И ещё требует, чтобы ей его отдали? Но за «моего Дороганова» спасибо.

— Зой, я… — прикрылась Марина рукой, давая понять, что ей стыдно. — Прости. Спасибо тебе за него. Но я… наняла его жену. У вас всё плохо?

Ни один подтянутый мускул не дрогнул на идеально ухоженном лице.

— У нас всё не плохо и не хорошо. Никак, — отмахнулась она. — И правильно, что наняла Оксанку. Она молодец. А он не мой. Общий. Я просто позвонила. И это ты меня, Марин, прости. За то, что я наговорила тогда всякой херни. Ты знаешь, я ведь даже к Гомельскому нянькой хотела устроиться. Но увы, меня не взяли.

— И слава богу! — похлопала Марина подругу по руке. — Всё и так слишком сложно. Если бы там ещё нянькой была ты. Он меня, наверно, и так никогда не простит.

— За что? За то, что у тебя забрали ребёнка? За твоё горе? За год в аду? За безнадёгу и отчаяние? За всё то, что ты пережила?

— За то, что молчала. Он думает, что я была с ним только ради Дианки.

— Да пусть он думает, что хочет. Не ты ему навязывалась, он тебе прохода не давал. Конечно, ему сейчас тяжело, узнать такое врагу не пожелаешь, но надеюсь, он всё же не идиот. Разберётся. Ты сама как?

Марина пожала плечами.

— Странно. Но хорошо. И как-то правильно. Словно что-то наладилось. А что-то закончилось. И появилось другое. Более важное.

— Ты переехала в старую квартиру? — поставила Зойка перед Мариной кружку.

— Угу, — кивнула та, сдув пенку, сделал глоток. — Отдраила её собственными руками. Всё перестирала, перемыла. Всё из чего Дианка выросла, выкинула. И странное чувство, словно жду её откуда-то с каникул, с отдыха, от бабушки.

— От дедушки, — засмеялась Зойка. — Как ты будешь растить её одна и работать?

— Никак, — пожала плечами Марина.

— В смысле никак?

— В смысле не буду работать.

— А фирма?

— Ты знаешь, её у меня сейчас технично отжимают. И мне бы надо как-то за неё, наверно, побороться. А я понимаю, что мне плевать.

— Марин, да ты чо, это же… — Зойка беспомощно помахала в воздухе руками, потому что в этом месте явно просился мат. — Кароче, абзац какой бизнес.

— После того как потеряешь ребёнка, понимаешь, что вообще не абзац. Я забыла, когда это было, чтобы я не работала как проклятая. Когда ложилась раньше полуночи и не подскакивала в пять. Потому что сроки, договора, отчёты, встречи. Потому что всё время от меня чего-то требуют, ждут и хотят. Ждут указаний и распоряжений, требуют оригинальных идей и волевых решений, хотят стратегических задач и тактической гибкости, силы, выносливости, храбрости. А я не конь Будённого, я устала воевать. У меня чувство, что я резко выросла как Диана из всех ненадёванных штанишек. Но мне их не жалко. Мы купим новые и будем вырастать из них.

— Да ты, мать, женщина теперь что ли? Нет, погоди, — многозначительно подняла Зойка палец. — Да ты, мать, не просто женщина, ты, мать — мать!

Они чокнулись толстостенными кружками и выпили.

— А Гомельский? — прищурилась Зойка.

Марина вздохнула.

— Порой мне страшно, что мы могли бы не встретиться. Страшно, что получи я этот анализ чуть раньше, и никогда бы его другим, не таким как сейчас, не узнала.

— А того, что ты никогда бы не узнала, что твоя девочка жива, не страшно? Что, если бы ты не прислушалась к своей интуиции, не проявила настойчивость и упорство, то не только Гомельского, правду никогда могла бы не узнать.

— Рано или поздно правда всё равно вылезла бы наружу. Или он бы засомневался, или Лиза не выдержала. Они кстати, нашли такие разные источники информации, когда стали искать. Лиза допыталась у охранника. Целый день, говорит, потом, заикалась, — усмехнулась Марина, — и устала с ним в его подсобке бухать. А Гомельский, походу, очаровал санитарку.

— Ну ты у нас известная пацифистка, — понимающе кивнула Зойка, — а он никого не хочет из того роддома покарать?

— А там уже кого карать? Только врача. Да и про неё Елизавета узнала, что там всё плохо. Одиночество. Озлобленность. Пустота. Недавно прободная язва желудка. Но она ведь тоже не выдержала, та врач, приезжала. Тоже хотела покаяться, мне правду рассказать.

— А чего к тебе? — зло фыркнула Зойка. — Чего не к Лизке? Чего они все к тебе пёрлись? Перед тобой только чувствовали себя виноватыми? Или их дело было груз с души снять, а ты сама уже с той семьёй, где твоя девочка растёт, разруливай?

Марина только пожала в ответ плечами. Ей, если честно, не хотелось даже вспоминать, да и думать об этом категорически не хотелось.

— А ещё мне знаешь, что интересно, — захрустела солёным сухариком Зойка. — Когда Гомельский узнал, что есть настоящая мать у его ребёнка, он стал её искать?

— Зой, есть очень много гипотетических ситуаций, но пока ты в неё не попадёшь, пока не случится, наверняка не знаешь, как ты на самом деле поступишь, — глотнула Марина пива. — И даже если думаешь: да вот я, да вот если, да ни за что. Да вот — хрен! До последнего не знаешь, что на самом деле сделаешь. Так что нет смысла это даже обсуждать.

— Твоя правда, — вздохнула с ней в унисон Зойка. — Вон у одного в браке скоро родится четвёртый ребёнок. А другой встретил женщину и уже разведён.

Марина улыбнулась. И это было такое восхитительное чувство, когда рядом человек, которому не нужно ничего пояснять.

Принесли Зойкины Мюнхенские: пиво и колбаски. А Марине к Пильснеру — куриные крылышки. Марина вспомнила, что ела, кажется, вчера, но только откусила и извазюкалась, как раздался телефонный звонок.

Пришлось отложить, срочно облизывая пальцы.

— Здравствуйте, Тамар Пална, — удивилась Марина, услышав гинеколога.

— Мариночка, ты прости, если отвлекаю. И может, это, конечно, неважно, но мне показалось странным, потому я решила тебя набрать. Твой репродуктолог звонила мне по работе, но между делом сказала, что кто-то очень интересовался твоим донором. Запрашивали чуть ли не с высших инстанций. Так что они в клинике информацию не могли не дать.

— Ясно. Спасибо, Тамар Пална, — хлопала глазами Марина.

— Ты там у меня как? Менструация была? Таблетки начала пить?

Менструация, таблетки. Господи, всё это было словно в прошлой жизни.

— Нет, Тамар Пална, — не стала врать Марина.

— Да что ж такое! Ну-ка ты давай-ка приходи на приём.

— Хорошо. Запишусь. Спасибо, Тама Пална, — и попрощалась.

Но первым делом Марина полезла не за телефоном регистратуры, а на сайт банка спермы.

— Твою мать! — выругалась она так, что с соседнего столика оглянулись.

— Марин? — изучала её из-под нахмуренных бровей Зойка.

— Сука! Я, кажется, знаю какие аргументы будут у Туманова. Кто-то купил последнюю порцию спермы моего донора. Они сдадут её на анализ ДНК под именем Гомельского. И будут утверждать, что Гомельский — Дианкин биологический отец.