Эпилог

3 года спустя.

Лето. Москва. Лужники.

Я стою за кулисами и чувствую, как земля дрожит под ногами. Не от поездов метро, не от землетрясения, а от сотни тысяч голосов, которые гудят за сценой.

Мне дурно от масштабов.

Мы были с Федей на концертах мировых звёзд в Вегасе. Я была уверена, что знаю, что такое шоу. Но то, что происходит сейчас, просто немыслимо. Солдаут в Лужниках был за месяц, и пришлось строить открытую площадку на двести тысяч человек. Но и этого оказалось мало. Люди — повсюду. На крышах домов, на балконах, на Воробьёвых горах, на набережной на километры вокруг. Только что оператор показал мне видео с квадрокоптера, и я не поверила своим глазам, но, слыша этот гул, ощущая эту энергию, я верю. Это не просто концерт. Это событие. Это мечта всей его жизни. И моя. Куда он, туда я.

Федя занят с самой рани. Он на саундчеке с пяти, сам контролирует всё, у него огромная команда, но он всё равно каждую мелочь проверяет лично. Я вижу его между делом, то перекинемся быстрым взглядом, то обмениваемся улыбками, то мимолётно коснёмся друг друга. Я счастлива быть рядом. Счастлива, что он воплотил свою мечту не в одиночку, а со мной. Счастлива каждое мгновение и не устаю благодарить Всевышнего.

За кулисами сегодня вся наша семья и все друзья. Тата не отходит от меня ни на секунду, сегодняшний сольник — заслуга её Жени в том числе. Влад и Аня, Эльдар с Никой, Поля и Платон, Даня и Дана, Дэн, Али, Шамиль. Неожиданно и Халид с Томой прилетели.

Даже Нелли с Романом Эдуардовичем здесь, хотя они и не собирались нарушать свой ежегодный отпуск в Италии.

Мы подпеваем, танцуем и не присаживаемся передохнуть даже на минуту, словно весь Федин гэнг, выражаясь его сленгом, выкладывается с ним на равных все три часа.

У Феди постоянно меняются декорации и образы. Он появляется за кулисами, ассистенты помогают молниеносно переодеться, а у меня своя важная миссия, которую я никому не доверяю и всегда сама промакиваю его лицо и голову салфетками. Каждый раз чмокаю его и говорю: «Люблю тебя», прежде чем обратно отпустить к толпе.

Я знаю, что Федя хочет закончить концерт «Аномалией» и даже примерно знаю, что он хочет сказать в финальном слове, но у меня есть для него сюрприз, и по команде режиссёра я встаю у сцены и жду, когда режиссёр выведет моё видео на экраны.

Федя взахлёб пьёт воду, стоя на краю сцены, пока люди скандируют: «Фара! Фара! Фара!» Уверена, боюсь, близлежащие районы его возненавидят после этого безумия.

— Спасибо, Москва! — кричит Федя в микрофон. —

Зал взрывается.

Федя качает толпу, а затем подбегает к краю сцены, садится на край и просит у фанатов тишины.

— Я хочу сказать одну вещь, — говорит он в микрофон, и его голос разносится на километры вокруг. — Личную. Очень.

Я делаю шаг вперёд.

— Три года назад я по дружбе согласился выступить на посвяте у первокурсников. Я не знаю, как меня смогли уговорить, но я во время заслуженного отдыха после всероссийского тура сорвался и полетел. И не зря. Выступая на маленькой сцене в душном зале, я увидел Амаль. Она стояла, как статуя. Не танцевала, не кричала, просто смотрела так, что моя жизнь кончилась и началась заново.

Я выхожу на сцену в полосе света, толпа реагирует, зажигая фонарики на телефонах. Это не по сценарию, но режиссёр меня подбадривает и даёт знак, что всё готово.

Федя оборачивается, видит меня, замирает.

— Ты чо? — шепчет, кивая. По его сценарию у него ещё десять минут монолога.

Направляю свой взор на основной экран, и Федя вслед за мной прилипает взглядом к нему.

На экране — я. В ванной. В простой белой футболке и ещё не расчёсанными волосами, смотрю в камеру и улыбаюсь.

— Федя, Фарах, родной мой, — говорю с экрана. — Через три дня твой концерт. Ты круглые сутки пропадаешь на площадке, и, к сожалению, я не могу сию секунду поделиться с тобой счастливой новостью. Я решила не сбивать тебе настрой. Поэтому говорю только сейчас.

Я достаю тест.

— Я беременна!

На экране я плачу, и сейчас тоже не могу сдержать своих чувств и вижу, как мир вокруг начинает плыть от проступающих слёз.

Федя шокированно смотрит на экран, переводит взгляд на меня, до него медленно доходит сказанное, и он наконец бросается ко мне. Подхватывает, кружит, прижимает к себе. Осыпает поцелуями моё лицо на глазах сотен тысяч людей. Зал взрывается: крики, свист, хлопки. А потом общее скандирование:

— Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем!

Федя отрывается от моих губ, смотрит в глаза.

— Спасибо, родная, — шепчет. — Спасибо!

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

Зал сходит с ума.

Я смотрю на этот океан людей и понимаю, что теперь они приняли меня. Эта огромная толпа, которая когда-то писала гадости, желала мне смерти, сейчас кричит «поздравляем» и радуется нашему личному счастью вместе с нами.

Спустя несколько месяцев.

Мы решили сделать бэби-шауэр не в Москве, а в доме, который построили нам родители в родовом селе. Горы уже тронуты первым снегом, но солнце ещё греет, а лес пестрит всеми красками осени.

Мне не хотелось инфантильной вечеринки с игрушками, бантами, шариками и прочей традиционной атрибутикой, мне хотелось собрать всех наших близких и погрузить их в свою атмосферу детства. Поэтому в саду мы накрыли длинный стол, мои тётки напекли хычинов, дяди пожарили люля, и мы снова смогли удачно совместить традиции. Также мне не хочется устраивать шоу из такого интимного момента. Я просто хочу разделить этот счастливый миг с близкими.

Федя уже на взводе, сидит за столом, ловко крутит вилку меж пальцев, то и дело поглядывая на меня. Ему, как и всем, не терпится узнать. Он не торопит, не давит, но я вижу.

Когда на УЗИ стало ясно, что у нас двойня, даже мои родные перестали требовать мальчика, ибо двойня — это почётно в любом случае.

Я смотрю на белый конверт, который лежит у меня под тарелкой, и прошу Всевышнего, чтобы наградил меня здоровыми детьми и наделил меня мудростью в воспитании, а какого они будут пола — вопрос даже не второстепенный.

Я медленно встаю, все затихают, делаю глубокий вдох свежего горного воздуха и начинаю вскрывать конверт.

— Нууу? — Федя не выдерживает. — Что там, родная?

Я перечитываю про себя результат из раза в раз и не могу озвучить вслух, потому что уже читаю за своих девочек дуа. Я как никто другой знаю, как тяжело девочкам бывает в кавказских семьях, и благодарю Всевышнего за то, что, наверное, всё-таки знаю точно, как делать не надо.

Я выращу их сильными, чтобы умели постоять за себя, чтобы не боялись своего голоса и своих желаний. Чтобы знали, что дом — это там, где любят, поддерживают и защищают, а не осуждают. Я передам им всё лучшее, что взяла из своих гор: достоинство, честь, тепло, щедрость, уважение к старшим. И научу их тому, чему научилась сама: быть свободными.

— Девочки, — наконец озвучиваю. — У нас девочки. Две!

Федя вскакивает, хватает меня, кружит.

— ДА Я В ЛЮТОЙ МАЛИНЕ, РОДНЯ! — кричит на весь сад, на все горы.

Переглядываюсь со свекровью и начинаю плакать, глядя на её слёзы. Они мечтали с Михаилом Фёдоровичем о дочке, но не сложилось, и я вижу, как они оба счастливы. И бабушки Федины рады не меньше.

Пока мы обнимаемся с Федей, родственники начинают наперебой предлагать имена. Тётя Инайя кричит: «Фатима и Мадина!», дядя Аслан предлагает: «Айшет». «Лейла», «Бела», «Зарина», «Сумая, Самира». Слышатся робкие предложения от Мироновых старших, но они теряются в обилии кавказских предложений. Все спорят, пока Федя не привлекает внимание к себе.

— Родня, знаю, что все хотят поучаствовать. Знаю, что в семье Амаль принято доверять этот вопрос старейшинам рода, но я хочу Адель и Амель, — говорит так уверенно, что все сразу же затихают. — Адель — справедливая, благородная. Амель — надежда и мечта. Для меня какое-то нереальное счастье и гордость, что Амаль — мама моих детей, и я хочу, чтобы мои девочки были в неё. Поэтому так и никак иначе! Всех обнял, поднял!