Глава 17

Ян

— Приятного отдыха.

Парень, что нас заселял, прикрывает книгой камеру на стойке рецепции и засовывает себе в карман деньги, что я дал сверху, чтобы избежать его просьбы предоставить паспорта.

— Ага, — киваю и сгребаю со стойки ключи. Они бренчат в руке, пока мы идем по узкому коридору.

Первый этаж. Восьмой номер.

Распахиваю дверь, мельком замечая свое перекошенное лицо в отражении такого же компактного, как и все здесь, зеркала.

Комната недотягивает даже до двойки по моим стандартам. Но сегодня было бы рискованно селиться в нормальном отеле по документам и без них. Мое лицо привлекает слишком много внимания, и я понятия не имею, чего можно сейчас ожидать от отца и какую команду он спустит Тёме. В первую очередь этот бык будет искать именно там. Поэтому две следующие ночи придется ютиться в хостеле. Единственный пустующий двухместный номер в фонде сейчас перед нами.

Пропускаю Малинину вперед, сам же продолжаю стоять на пороге и в очередной раз обтекать от этого «увлекательного» путешествия.

Ника осматривается. Кладет свои вещи на первый этаж двухъярусной кровати и отодвигает жалюзи.

Здесь настолько мало места, что дышать трудно. Окно, как полагается, с видом на стену соседнего здания.

Удобства общие. На этаже. Класс. Нам бы с таким бэкграундом еще в плацкарт на трое суток перед этим…

Отец не всегда был богат, и я отлично помню, как в детстве мы с мамой ездили к бабушке. Несколько суток в душном вагоне, под шум расхаживающих туда-сюда людей — романтика. Нет!

На улице уже стемнело. Мы ехали несколько часов, потом долго искали место, где можно осесть на пару суток.

— Располагайся, короче, — сую руки в карманы, — а я пошел.

— Куда? — в глазах Малининой проносится паника.

— Какая разница? У меня могут быть свои дела, — психую.

Меня бесит складывающаяся ситуация. Бесит, что я какого-то хрена реагирую на все эти эмоциональные волны, что от нее исходят. Не стоило ночевать с ней в одной комнате, и целовать тоже не стоило. Как и думать сейчас о том, что мы снова в замкнутом пространстве, а вокруг ночь.

Нет уж, этой ночью я оторвусь по полной. А она… Пусть сидит здесь, если не хочет быть пойманной и возвращенной к бабке.

— Могут, — Ника поджимает губы, выглядит при этом разбитой и потерянной.

«Мне нет до этого дела», — убеждаю сам себя и разворачиваюсь к выходу.

— Ян, — Малинина оказывается рядом за пару шагов. Тут реально очень, очень мало места.

— Чего еще? — скольжу по ней раздраженным взглядом, тряхнув плечом, которого она коснулась.

Глупость качает головой и делает шаг назад, пряча свои руки за спину.

— Ничего. Я просто… Не важно. Хорошего вечера.

— Ага, и тебе.

Ухожу не оглядываясь.

Мне нужно отвлечься. В первую очередь именно от нее.

Это дико, но понимание того, что Азарин со своей вечной улыбкой на роже не трется рядом с Глупостью, позволяет выдохнуть и переключиться. Я не заморачиваюсь по поводу того, что оставил ее одну, уверенный в том, что одна она здесь и просидит. Жестоко? Возможно.

Сворачиваю в проулок и выныриваю оттуда уже на центральную улицу.

Минут тридцать бездумно слоняюсь по округе, а потом захожу в первый попавшийся клуб на набережной.

Дальше бара не продвигаюсь. Беру пару шотов, иногда скашивая взгляд в толпу танцующих девчонок. Однозначно есть из чего выбрать.

Раньше я думал, что одиночество — моя стихия.

Высшая степень комфорта, когда тебе никто не нужен. Тем более какая-то девчонка. Я влетал на вечеринку, общался, сваливал, ехал куда-то еще, но надолго нигде не задерживался. Делал все что хотел, не думая о других. Меня не беспокоили чужие проблемы. Не хотелось помогать, утешать. Переживать. Если ты личность — то поможешь себе сам. Если нет, то есть ли смысл марать руки о такое недосущество? Не думаю.

А сегодня меня перетряхивает от мысли, что все это было каким-то грандиозным самообманом.

Видеть в чужих глазах восторг, какую-то тупую благодарность, и плюсом ко всему иметь возможность разделить с этим человеком и свои страхи — это пугает до чертиков.

Пугает настолько, что земля из-под ног уходит. Но, несмотря на это, я какого-то черта не могу о ней не думать.

Сижу в самом сердце шумной толпы и грохочущей музыки и думаю — может, стоит вернуться? Пойти к ней?

— Привет, ты чего такой задумчивый?

Раздражающий голос где-то сбоку привлекает к себе внимание просто своим наличием.

Поворачиваю голову. Смотрю оценивающе.

— Угостишь? — девчонка приподнимает брови, улыбается.

— Заказывай, — жму плечами и снова концентрирую все свое внимание в одной точке. Залипаю на отражающихся в зеркальной поверхности бара вспышках стробоскопов.

— Я Ника, кстати, а ты?

Точно какой-то сюр. Глаза сами собой закатываются.

Теперь рассматриваю ее детальней. Высокая, смазливая, стройная. Сиськи — зачет.

— Не имеет значения, — прикрываю глаза на секунды и слезаю с барного стула.

— Ты куда?

— Не твое дело.

— Хам!

Угу. Убираю руки в карманы и выхожу на улицу. Меня пополамит желание вернуться в хостел и уйти в отрыв здесь. Хотя бы с той козой, что липла на баре.

Ника… Возможно, было бы даже весело.

В итоге сам не понимаю, как оказываюсь во дворе клоповника, куда мы заселились. Присаживаюсь в пластиковое кресло на открытой веранде, где стоит буквально три стола, и придвигаю к себе стеклянную пепельницу.

Запрокидываю голову и выдыхаю дым в звездное небо.

Наступает такая тишина, что, кажется, ее можно потрогать руками. Убеждаю себя, что это всего лишь дикое наваждение, приуроченное к тем выстрелам. Моя странная тяга к этой девчонке — всего лишь результат сильной стрессовой ситуации, не больше.

Окончательно убедив себя в этом, поднимаюсь и захожу в темный коридор. Включаю фонарик на телефоне, чтобы отпереть дверь, не сразу понимая, что она и так открыта. Толкаю и замираю.

Глупость сидит на кровати и ревет белугой.

— Чего опять?

Скидываю кроссовки и хлопаю дверью. Ника вздрагивает, поднимает на меня заплаканные глаза и, качнув головой, начинает выть еще громче.

17.2

— Ты издеваешься?

Чем громче я на нее ору, тем сильнее она рыдает. Уши закладывает от этого воя. Я злюсь. Ненавижу слезы. Сегодня они не проходят фоном, а мне бы очень этого хотелось.

— Ты можешь нормально сказать?!

Меня злит происходящее. Бесят ее причитания. Сама она жутко раздражает, настолько, что хочется хорошенько ее встряхнуть, чтобы заткнулась.

Но это лишь верхушка сраного айсберга. Стоит копнуть глубже, и ты сразу почувствуешь всплеск какого-то больного, несвойственного тебе волнения. Дикого страха за эту странную девчонку.

Что еще у нее могло случиться?

Глупость трет лицо и начинает икать. Слова, что из нее вылетают, получаются непонятными.

— Очень доходчиво, — кривлю губы и сажусь с ней рядом. — Ну?

— Я домой позвонила, — шмыгает носом, проговаривая свои объяснения четче.

— Не со своего телефона, надеюсь?

— Нет.

— Отлично, хоть на что-то у тебя ума хватило.

— Ты обещал! — она снова взрывается слезливым воплем и лупит меня кулаком в плечо.

— Поаккуратней, — ловлю ее запястье.

— Обещал без оскорблений, Ян.

— Это и не было оскорблением. Прямая констатация факта, — откидываюсь затылком к стене. — И что там?

— Бабушка… Бабушка сказала…

Все ее слова снова смываются от рыданий.

Самое время сейчас словить дзен и просто дождаться, когда ее истерика закончится. Именно так я и делаю.

Выдыхаю и прикрываю глаза, стараясь пропускать ее всхлипы фоном. На пятой минуте, правда, от этой способности не остается и следа.

Резко подаюсь к Малининой и встряхиваю ее за плечи, как и хотел изначально.

— Перестань выть, — шиплю на нее, практически задевая губами щеку, — хватит, — снова встряхиваю.

Ника замирает в моих руках. Ее тело становится податливым.

Эта странная близость ломает какие-то грани души. Потому что я и сам превращаюсь в ледяную статую. Удерживаю ее в своих руках, лишь немного ослабляя хват пальцев, чтобы не оставить на ней синяков.

— Что она сказала? — Дыхание перехватывает, сам не замечаю, как перехожу на шепот. В комнате темно. Видны лишь силуэты. Сегодня я даже не вижу блеска ее глаз. — Ника?

— Она сказала, что нужно было позволить моей матери сделать аборт, Ян.

Ника замолкает. А я впервые в жизни не нахожусь с ответом. В голове промелькивает блеклое желание сострить, но оно не первостепенно. Я не хочу причинять ей боль. Больше не хочу.

Лишь чувствую, что в глубине души на меня накатывает желание ее утешить. Пугающее желание ее поддержать. Обнять. Дать понять, что она не одна.

Это снова повторяется, как и тогда, у машины, после того как я смог отбить ее у тех козлов. Тогда меня ломало от непонятных, еще едва проглядывающихся желаний ее успокоить. Они были так близко, но я уверенно отмахнул их в сторону, сейчас же у меня не выходит сделать это вновь.

Не получается.

В комнате нет часов, но я слышу отсчет секундной стрелки. Они тикает в такт ударам моего сердца, словно начиная какой-то отсчет.

— У нее маразм, — хмурюсь. — Прости, но я не особо умею поддерживать, — проговариваю свою правду.

Я действительно не умею. Единственное, на что хватает сообразительности, это взять Нику за руку. Перебираю ее тонкие пальцы своими и часто дышу, устроившись напротив.

Ника до сих пор не шевелится, и тогда я прикасаюсь к ее губам своими. Секунда. Две.

Ничего не происходит, а потом она мягко отстраняется. Качает головой, по-прежнему не издав и звука.

Мои руки тут же опускаются ей на талию в какой-то уродливой и жалкой попытке удержать. Я абсолютно не отдаю себе отчета в происходящем. Просто делаю так, как чувствую. Вот и все.

— Не нужно. — Ника перехватывает мои ладони и сводит их вместе. Позволяю ей это сделать. — Я в порядке. И ты, ты не должен…

Короткая фраза застревает в сознании назойливым эхом. Чувство гадливости вырастает тысячекратно. Словно она сейчас побрезговала моей поддержкой и всем происходящим.

— Не должен что? — с губ срывается злобный смешок.

Я злюсь на нее за то, что она оттолкнула мою руку помощи. Так сильно злюсь, что перестаю себя контролировать. Резко поднимаюсь на ноги, лишая ее опоры. Она ойкает и заваливается на кровать. Мне плевать, как это выглядит со стороны.

— Дура, — выплевываю, надевая кроссовки.

Меня заносит в собственных мыслях, где я на полном серьезе хочу оставить ее здесь и просто свалить. Один. В свою привычную жизнь, где нет забот и идиоток, что не могут выживать самостоятельно.

С ее уровнем удачи уже завтра она попадет в новости на центральном телеканале с историей о том, как ее чуть не убили.

— Ян, — ее жалобный голос срывает остатки спокойствия.

— Отвали.

— Постой, я…

Ее пальцы цепляются за мое плечо. Стряхиваю, решительно направляясь к двери.

— Да постой же ты! — она кричит. Неужели голос прорезался? Это что-то новенькое. — Не должен притворяться, что тебе есть до меня дело, — она сглатывает. — Это только мои проблемы.

— Тогда нехрен было выть на всю округу.

— Я не думала, что ты вернешься сегодня. Думала, что к утру меня отпустит, и все будет хорошо.

— Ну вот и успокаивайся, — тянусь к ручке двери.

— Спасибо.

Она стоит слишком близко. Я чувствую ее тепло. Мы практически касаемся друг друга.

— Даже если ты притворялся и это неправда, все равно спасибо.

Ника привстает на носочки и обнимает меня за шею.

Замираю. Не просто замираю, у меня будто всю опорно-двигательную систему вырубило. Не могу пошевелиться. Даже дышу через раз.

— Никто не узнает, — шепчет мне на ухо. — Ты сам сказал, что никто не узнает.

Ее нос утыкается мне в щеку. Горячее дыхание обжигает.

Чувствую дрожь в пальцах и, кажется, прилагаю слишком много усилий, чтобы поднять руку. Коснуться Никиной спины, а потом наконец-то выдохнуть.

— Помнишь? — она все еще шепчет и только крепче ко мне жмется.

Киваю.

Наверное, впервые борюсь с нерешительностью, прежде чем дотронуться до девчонки.

Трогаю кончиками пальцев ее затылок, медленно зарываясь в волосы. Закрываю глаза, прижимаясь щекой к ее виску, и сильнее стискиваю свои руки на ее теле.

Ника делает то же самое. Обнимает в ответ. Мы молчим.

Может, это глупо, но я не могу отпустить ее. Теперь не могу.