Глава 26. Наверняка, может быть ещё хуже, но и то, что есть, ужасно…

– Я там… пирожков твоих любимых, с капустой, нажарила, Ань, – не так воодушевлённо, как прежде, замечает мама и вновь делает шаг вперёд. – Пойдём на кухню, а?

Я поднимаю на неё глаза, долго смотрю, не мигая. Я переживала о ней, боялась, как бы ей не стало хуже, тревожилась о том, как будет проходить восстановление… А она пирожков моих любимых напекла.

Мама перестаёт теребить когда-то ярко-жёлтое полотенчико и тянется одной рукой ко мне. Я смахиваю с глаз слёзы, поднимаюсь на ноги и, обогнув мать, иду на кухню. Бросаю на пол с плеч рюкзак, занимаю хлипкий скрипнувший под моим весом стул, облокотившись на пластиковую столешницу квадратного стола, и жду, когда на кухню зайдёт мама. Румяные и ароматные пирожки в круглом тазике игнорирую.

– Зачем ты устроила этот цирк, мам? – недружелюбно интересуюсь я. – Кажется, мы с Викой ясно дали тебе понять, что не хотим иметь с тобой ничего общего, пока ты не возьмёшься за ум.

– Я взялась, Ань! – горячо заверяет она, опускаясь на стул с другой стороны стола. Глаза широко открыты, под ними пролегают синие круги. – Честное слово, взялась!

Голова чистая: мелкие кудряшки свидетельствуют о свежей химической завивке. Была в парикмахерской. И седину закрасила. На какие деньги? Опускаю глаза ниже: под новеньким, хрустящим даже на вид, халатиком белеет кружевной вырез чистой сорочки. Смотрю мимо неё, на обстановку вокруг. Новый тюль на деревянном окне, до блеска отмытый кухонный гарнитур отбрасывает лучики солнца из окна, старая газовая печь буквально слепит своей белизной. На кухонной тумбе новые микроволновка и чайник.

– Мам, откуда у тебя деньги?

– У меня случился приступ, – прокашливается она, взгляд, наведённый на край столешницы, становится стеклянным, плечи опадают. – Я чуть не подох… чуть не умерла, Ань, – так плохо мне было. Ни одна скотина «скорую» не вызвала, самой пришлось. С горем пополам. Откачали меня едва-едва. Отвезли в больницу. Медсестры, да и врачи тоже, разговаривали со мной через губу. Мой-то, лечащий, и говорит: – допьёшься до инсульта однажды, Татьяна Фёдоровна, кто отхаживать будет? Никто, мол, тебя тут ни разу не навестил. А мне так плохо, – выпить бы, – ни о чём другом думать не могу, трясёт всю. Но Загорского-то я услышала. Когда смогла – задумалась над его словами. Ань, не пью я почти с тех пор.

Мама смотрит на меня, в глазах блестят слёзы.

– Почти? – склоняю я голову вбок.

– Так не выходит сразу насовсем бросить! – кается она. – Рюмочку с утра замахнула, и всё! Держусь на мысли о вас, родных, Анька. Каждый день думаю, вот брошу совсем, и вы примете меня обратно, заживём снова дружной семьёй. Ты не помнишь, малая совсем была, но Викуська-то знает, как мы умеем задорно хохотать, стряпая у плиты.

– Мам…

– Не могу я без вас, ясно? – хлопает она ладонью по столу. Я вздрагиваю. – Знала, что просто так не приедете, не поверите, что я начала новую жизнь. А тут звонок от этой иностранки, ну я и решила согласиться, чтоб хотя бы одну из вас вернуть…

– Стоп, мам, – напрягаюсь я всем телом. – Иностранки? Кто тебе звонил?

– Так бывшая забугорного мужа Вики, Линда, что ли.

Желудок скручивает тугой спазм, а к горлу подкатывает тошнота.

Ну, конечно, здесь не обошлось без Линды Гросс, из-за неё и не успел на рейс Никлаус. Как она его удержала? Заперла в комнате?

– На что ты согласилась, мам? Говори! – требую я, склонившись над столом.

– Ну, так… Соврать, что болею я страшной болезнью. Сказала, плохо тебе на чужбине, чахнешь. А Вика-то тебя отпускать обратно не хочет. Дошло до наркотиков, с парнем каким-то плохим связалась. Денег перевела, чтоб я себя и квартиру к твоему приезду в порядок привела. Беспокоилась она за тебя страшно, Анька. Так и я начала переживать. Чуть не сорвалась даже, от страха. Помогла мысль, что ты вернёшься…

– Линда обо всём наврала, – хрипло выдыхаю я. – Я не останусь, мам.

Горло душат слёзы, невозможность ситуации сводит с ума, выворачивает душу наизнанку. Линда Гросс – ужасная женщина. Страшная! Она никогда не даст нам с Ником спокойно жить.

И что, прикажите, в таком случае делать?!

– Как не останешься, Анечка? Я изменилась, не видишь, что ли?

Я смаргиваю слёзы, смотрю в глаза растерянной мамы, которая согласилась на обман Линды, подыграла ей, вновь манипулировала нами с Викой, и чувствую, как по пищеводу поднимается отравляющая ядом злость.

– Ты обманом заманила меня сюда, разве, не понимаешь, что это отвратительно? – цежу я. – Лгать о таком? Играть чужими жизнями? Ты не изменилась, мам. Ты по-прежнему думаешь только о себе!

Я отталкиваюсь от стола и поднимаюсь на ноги. Меня не трогают ручейки слёз на её щеках, я слишком зла, чтобы обращать внимание на то, что делаю кому-то больно. Мне сделали гораздо больней.

Достаю из рюкзака выключенный телефон и жму на кнопку включения. После загрузки на телефон начинают сыпаться разного рода оповещения о пропущенных звонках и сообщениях в мессенджеры. Смахиваю всё одним движением пальца и, открыв телефонную книгу, жму на заветный номер.

Мне необходимо услышать родной голос, рассказать, что всё было обманом.

– Кому ты звонишь? – доносится мне в спину от мамы. – Анька? Куда ты пошла? Давай попьём чаю, а?

Господи, я не выдержу всего этого…

– Анют? Как ты? Как долетела?

– Она обманула нас, Вик. Снова-а…

Я больше не сдерживаю рыданий, проскальзываю в спальню, опускаюсь на пол по полотну закрытой за собой двери и изливаю сестре душу.

– Вот же твари! – шипит сестра, пока я всхлипываю в трубку. Я ей рассказала и об участии Линды Гросс. – Надо было догадаться об этом, по тому, что происходило у нас. Настоящий дурдом, Анют. Но ничего, всё наладится, веришь? Вернёшься домой, и всё будет хорошо.

– Как Ник? – тут же спрашиваю я. – С ним всё в порядке?

– Он… хорошо всё с ним, Анют. Вот что, Ань, – твердеет её голос. – Бери-ка ты свои вещи и дуй в гостиницу, ладно? Я закажу билеты на самый ближайший рейс, и сообщу тебе о нём в сообщении. Договорились?

– Спасибо, Вика.

– Глупости. Я люблю тебя, Анют.

– И я тебя.

Я откладываю телефон на пол, стираю рукавом кофты, который вытягиваю из-под куртки, слёзы с щёк, шмыгаю носом, и тут слышу глухое бормотание мамы со стороны кухни. Отсаживаюсь чуть в сторону, чтобы немного приоткрыть дверь, прислушиваюсь. Бормотание сопровождает шуршащий звук. Словно она что-то ищет. В моём рюкзаке.

Поднимаюсь на ноги и лечу на кухню. Мама дергается на моё появление, отбрасывает от себя ставшим бесполезным рюкзак. В её пальцах зажат мой паспорт с грин-картой. В другой руке – ножницы.

– Нет, – выдыхаю я. – Ты не посмеешь…

Лицо мамы совершенно несчастное, но синие глаза, так похожие на мои, блестят непоколебимой решительностью. Она медленно кивает. Острые концы ножниц ползут в стороны.

– Я не отпущу тебя, Анька, – всхлипывает она. – Не могу я без тебя, ясно?

– Пожалуйста, мам…

Мелкие кудряшки подпрыгивают, когда она качает головой.

Я бросаюсь к ней. Налетаю на спину, потому что она резко отворачивается. Ножницы скрепят по плотному материалу. Я что-то кричу, цепляясь пальцами в руки мамы, чтобы помешать. Она что-то отвечает, отталкивая меня. Пальцы в ручках ножниц побелели от напряжения. Мы боремся. Ревём белугой обе. Я больно ударяюсь бедром об угол стола. Мама ранит палец об острый край ножниц. На моём фото остаётся кровавый отпечаток.

Одна половинка паспорта летит к полу. Шлёпается о линолеум. Мы обе замираем, тяжело дышим.

Я делаю медленный шаг от мамы. Ещё один. Ноги дрожат. Меня всю трясёт.

Разворачиваюсь и бегу вон из квартиры, хлопнув за собой дверью с такой силой, что грохот разносится по всему подъезду.

Улица встречает меня преддождевым воздухом и мрачным раскатом грома. Секунда, и на меня обрушивается холодный ливень, разбавляя злые слёзы на моих щеках. Я и так не разбирала дороги, а теперь и подавно не вижу, куда иду. Огибаю оградку, внезапно появившуюся из-за пелены дождя. Вода льёт за шиворот, мокрые пряди волос липнут к коже лица и шеи, джинсы, как вторая кожа, облепляют ноги. Подхвачу воспаление лёгких и умру.

В чужой стране, которую никогда по-настоящему не любила.

Вдали от родных и близких. Вдали от Никлауса.

Господи, как же больно…

Чем же я так не угодила миссис Гросс, чем так не угодила собственной матери? За что они меня ненавидят?!

Я хороший человек! Я не заслуживаю подобного отношения!

Дождь внезапно исчезает. Я останавливаюсь, отбрасываю с лица мокрые пряди и понимаю, что вошла под арку. Гулкое эхо дождя проходит сквозь меня, чтобы отразиться на другом конце просвета. Опираюсь спиной на старый кирпич, поднимаю лицо вверх и с силой сжимаю кулаки. Пару раз бью ребром ладони обеих рук по стене. Физической боли не чувствую.

Так паршиво, как сейчас, мне не было никогда в жизни.

Ощущение, что я провалилась в тёмный и мрачный колодец, из которого невозможно выбраться. Я уже стёрла все пальцы в кровь, до мяса сломала пару ногтей, на моих коленях и локтях ноют от противной боли ссадины – я не оставляю попыток вырваться из заточения, но все они в итоге тщетные.

Опускаюсь на корточки, обнимаю руками колени и утыкаюсь в них лбом.

Не знаю сколько проходит времени, когда меня внезапно окутывает спокойствие. Разливается горячим теплом в груди, словно я глотнула обжигающего нёбо и язык чая. Я поднимаю голову ровно в тот момент, когда дождь прекращается. Просвет арки заполняет вечернее солнце, играет золотистыми бликами в зеркалах луж, которые отражают кусок здания.

Поднимаюсь на затёкших ногах и возвращаюсь к дому мамы.

Родителей не выбирают – народная мудрость и истина. Ни я, ни Ник не виноваты в том, что натворили или ещё натворят две эти женщины. Нам лишь остаётся не сдаваться и бороться друг за друга, пока не иссякнут силы. И даже тогда не опускать рук.

Я готова. Надеюсь, и Никлаус будет полон решимости.

У меня стучат зубы, пока я барабаню кулаком по двери в мамину квартиру. Я ужасно продрогла, проголодалась и хочу пить. Злости не осталось. В этом мире мало того, что невозможно решить. Нужно лишь запастись терпением и верить.

Мама открывает дверь через минуту. Лицо зарёванное, в глазах горит беспокойство и страх. Я переступаю порог и сообщаю ей беспрекословно:

– Я восстановлю документы, вернусь в любимую Калифорнию, получу образование и стану сценаристом. Буду встречаться с самым потрясающим парнем, несмотря на то, что его мать настроена против меня. И тебя заберу с собой, мама. Мы с Викой запрём тебя в поликлинике, где тебе обязательно помогут. Ты будешь под нашим присмотром, здоровая и счастливая. И больше никогда не посмеешь нами манипулировать. Всё ясно?

Мама часто кивает и бросается мне на шею:

– Ясно, доченька, ясно. Прости меня, дуру старую. Я так виновата перед тобой… Так испугалась… Ты права – я эгоистка. Но я исправлюсь, Ань, обещаю.

Тепло её тела согревает моё, оледеневшее от дождя. Я закрываю глаза и медленно выдыхаю, обнимая её в ответ. Но всего на мгновение. Потому что в следующее её оттесняют от меня чужие руки, а над головой раздаётся взволнованно-строгое, на английском:

– Ей нужен горячий душ, не видите?

Я обмираю и забываю, как дышать. Последний воздух в лёгких трачу на одно-единственное слово, словно не верю, что это действительно он:

– Ник?

– Не понимаю я, чего он там возмущается, – ворчит мама. – Тебе бы снять мокрую одежду, Анька. Продрогла вся.

Никлаус перехватывает меня в свои объятья и криво улыбается:

– Погода здесь дерьмовая, Новенькая.

Это точно. Но хорошо, что ты привёз с собой из Калифорнии горячие и обжигающее самое нутро солнце, Никлаус.