Глава 16

Время застывает. В груди разливается холодная пустота — только сейчас доходит, чем это всё может мне грозить. Бродяга, учуяв перемену, бросает эфиролиты. Камни с глухим стуком катятся по полу, а пушистый диверсант уже вжимается в мои лодыжки. В расширенных зрачках Кайана сиреневый свет кристаллов тонет, как в двух бездонных колодцах.

На лице шадхара появляется ледяная маска ищейки, идущей по следу. Только инстинкт, только цель. Любыми способами.

Он переводит взгляд с эфиролитов на меня, и я от неожиданности делаю шаг назад. Спина упирается в холодное дерево косяка, Бродяга прижимается к моим ногам.

Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя дышать ровнее.

Бежать? Глупо. С ним, как с хищником, нельзя показывать страх. Только получится ли у меня?

— Эфиролиты, — произносит вслух шадхар, его голос низкий, хриплый. — Дикие.

Он делает всего два шага ко мне, но оказывается слишком близко. Я вижу, как пульсирует жила на его шее, как сжимаются кулаки. Вижу ободок вокруг его зрачка, который сейчас полыхает серебром.

Пальцы, вцепившиеся в ножку лампы, немеют и становятся чужими.

— В камине. Моей комнаты. Вы хоть понимаете, что это может значить для вас, неара Торн?

Понимаю, но очень смутно. Но и сдаваться я не собираюсь.

— Если бы я знала, что они там есть, — произношу я, но голос предательски дрожит, — разве позволила бы этому пушистому недоразумению соваться туда?

Еще один шаг, и я понимаю, что моя сорочка слишком тонкая. Я всей кожей чувствую холод в комнате и жар тела Кайана. Вижу каждую капельку пота на его ключицах, каждую крупицу сажи на обнаженной груди. В нос бьет его запах — терпкая хвоя и резкий, острый привкус металла.

Кайан останавливается почти вплотную ко мне, поднимает руку и всего лишь щелкает пальцами, а камни оказываются в его ладони. Его лицо на миг искажает судорога, губы плотно сжимаются.

Я вижу, как боль от контакта с диким эфиром волной проходит по его телу, но он лишь сильнее впивается пальцами в кристаллы, загоняя стон внутрь. Успеваю даже восхититься его железной волей.

— Глупость вашего питомца, конечно, не знает границ, — произносит Кайан, чуть склоняясь ко мне так, что теперь его дыхание обжигает мою кожу. — Но это же вы были против того, чтобы я ночевал в этой комнате. Не из-за этого ли подарка в камине?

— Не поэтому, — отвечаю я, не отстраняясь, не отводя взгляда. Прямо нос к носу с шадхаром. — Всего лишь хотела, чтобы вы спали в более-менее обжитой комнате.

— Вы пахнете страхом, — произносит он. — И… летними луговыми травами.

На его висках испарина, а под глазами даже в скудном освещении заметны тени. Он мне угрожает, он меня обвиняет, но…

— Шадхар, у вас болит голова? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Кайан резко отстраняется, словно я попала в его уязвимое место. Значит, точно болит. И это его мучает.

— Эфиролиты были найдены в вашем дымоходе, — он отходит к камину, поднимает ткань и снова обматывает ею камни. — Да еще и в экранирующей материи: не удивительно, что я их не почувствовал. По закону — это ваша ответственность. Но, я если я приобщу это к делу, оправдаться вам будет очень сложно.

Этим он как будто ставит меня на самый край пропасти, и только от него зависит, упаду ли я в нее.

Кайан больше не смотрит на меня. Он стягивает с себя рубашку, обнажая идеальный рельеф спины, и швыряет ее на спинку кресла.

— Вон отсюда, неара Торн! Оба. И если этот мохнатый диверсант еще раз приблизится к моей комнате, я сделаю из него чучело. Без предупреждения.

Я хватаю Бродягу за шкирку — вымажусь от него только так. Спешно выхожу из комнаты. И только уже в дверях, чувствуя безопасность порога, бросаю через плечо:

— Спокойной ночи, шадхар! Надеюсь, теперь вам будет спаться… спокойнее. И… вытрите лицо. Вы похожи на трубочиста.

Дверь захлопывается перед моим носом с сухим магическим щелчком. И я так и не понимаю, за кем осталось последнее слово.

— Эй, мне так не нравится! — верещит енот, пытаясь вырваться из моей хватки.

Наверное, он мог бы и магически это сделать: просто исчезнуть — и все. Но, похоже, совесть не позволяет. Если она у него, конечно, есть.

— А мне не нравится, когда меня подставляют, — цежу я, закрывая дверь в свою комнату. — Какого… Зачем ты туда полез, Бродяга?

Расцепляю пальцы, и упитанное тело енота шлепается на пол. Он обиженно трет ушибленное место:

— Я отстаиваю свое! — ворчит зверек.

— Ты не отстаиваешь, ты нарываешься, меховое недоразумение!

У меня внутри все кипит от возмущения, и в то же время начинает накатывать слабость после всплеска адреналина. Енот медленно перемещается к кровати, зная, что я не в том настроении, чтобы с радостью его там приютить.

— Даже не вздумай! — останавливаю его и едва удерживаюсь от того, чтобы не поймать за хвост. — Пока не отмоешься, чтобы даже не думал приближаться к моей постели.

Я вздыхаю, все же стаскиваю со спинки кровати свою шаль и, крепко завязав ее на себе, добываю в кухне тазик и кувшин с водой. Ставлю его у камина — все же там теплее будет, вода и так не кипяток. Сама ложусь спать — с меня достаточно приключений и нервотрепки.

Утро встречает солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между ставнями, и теплом енота в ногах. Зверек спит, зарывшись в одеяла с головой, и только кончик полосатого хвоста торчит наружу. Все же ему хватило мозгов и совести не забираться в кровать грязным или мокрым. Но я все равно на него обижена.

Камин давно погас, даже угли почти не тлеют, поэтому вылезать из-под одеял не спешу. Даю себе несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Эфиролиты в камине. В специальной материи. Значит, не просто так прятались — с гарантией, чтобы не нашли даже арканы, которые магию за версту учуять могут. А значит, это не для того, чтобы подставить меня. Отчим хотел сохранить их для себя.

Это его доля с контрабанды, или он своровал? Тогда не удивительно, что Крауг так рвался в поместье. А у меня могут быть дополнительные проблемы еще и с тем, кто участвует в схеме контрабанды. Черт.

Заставляю себя встать, за что получаю недовольный взгляд енота. Игнорирую — из-за него я вообще полночи не спала. Быстро умываюсь оставшейся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого кофе — и натягиваю свое рабочее платье. Шерсть колется, зато греет.

На кухне уже кипит жизнь. Причем в прямом смысле: в котле что-то булькает, на плите в сковороде что-то шкварчит, пахнет тушеной капустой и какой-то кашей.

Марта сидит за столом и чистит картофель. Она выглядит уставшей, видно, что рукой двигать больно, но и экономка — не неженка: морщится, но упорно продолжает. Хорошо, что наложили повязку, а то бы терлось сейчас о шерсть платья, пузыри бы гарантированно лопнули.

— Доброе утро! — я вхожу и присаживаюсь рядом. — Как рука?

— Терпимо, Элис. Благодаря вам, — мы договорились, что она продолжит так обращаться ко мне. — Жжет меньше.

— Давай посмотрю.

Я забираю нож из руки Марты и расстегиваю манжет, аккуратно закатывая рукав. Экономка не сопротивляется, доверяет. И это радует.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Вы делаете все так уверенно… Словно всю жизнь этим занимались.

Пожимаю плечами и с улыбкой смотрю на экономку.

— Не совсем. Но кое-что в этом соображаю.

Возвращаюсь к руке Марты. Повязка на месте. Я приподнимаю край, заглядывая под нее. Воспаления нет, волдыри опали, не лопнув. Отлично.

— Сегодня постараюсь сделать мазь из ледяного шипа, — говорю я. — Это должно облегчить боль и ускорить заживление. А сейчас я тебе помогу. Возражения не принимаются!

Я беру холодную влажную картофелину. Земля забивается под ногти, вода из миски леденит пальцы, но это незатейливое дело успокаивает. Монотонный хруст срезаемой кожуры, плеск воды, запах сырой земли.

— Шадхар уже позавтракал? — спрашиваю я, стараясь сделать вид, будто просто интересуюсь.

— Он встал еще до рассвета и ушел, — отвечает Марта.

— Не сказал, когда вернется?

Последняя картофелина с бульканьем улетает в миску, и я отхожу к раковине мыть руки. Экономка качает головой, а я позволяю себе понадеяться, что шадхар решит погулять подольше.

В кухню через вторую дверь вваливается Бенджи с охапкой дров. От него пахнет морозом, свежими опилками и рабочим потом.

— О, неара Элис! — он как будто немного смущается, даже краснеет — или, может, это из-за мороза? — и сгружает дрова у входа в специальный короб.

— Доброе утро, Бенджи! — отвечаю ему с улыбкой. — Мне сегодня будет очень нужна твоя помощь.

— Я готов! Хоть горы двигать! — парень отряхивает щепки с куртки.

Потом мнется у порога, стаскивает с себя шапку, засовывая в карман. А потом делает три огромных шага ко мне и лезет рукой за шиворот, доставая оттуда красивый красный цветок с серебристыми прожилками. Он протягивает его мне с такой надеждой и искренностью в глазах, что я не могу не взять.

Когда наши пальцы случайно соприкасаются, он краснеет пуще прежнего. И именно в этот момент открывается дверь, и в кухню входит шадхар.