Глава 15

Огонь в камине потрескивает, но света от него точно не хватило бы для чтения. Так что предложение шадхара насчет эфиролитовой лампы действительно для меня очень полезное. И безопасное.

Я поудобнее устраиваюсь на подушках, поджимаю ноги и вчитываюсь в записи матери Элис. Большая часть — это просто какие-то небольшие события. Даже не каждый день.

В дневнике последние полгода жизни этой несчастной женщины, которая крутилась изо всех сил, пыталась сохранить себя и семью, но внутренне уже была раздавлена. Крауг не поднимал руку ни на нее, ни на Элис, он не требовал исполнения супружеского долга и не изменял открыто.

Но он играл. Сначала просто играл и спускал деньги. Потом начал пить. Его круг общения замкнулся на таких же азартных людях, как он, и тех, кто использовал их. Вторых, конечно, было мало, но именно они и приносили больше всего проблем.

Они давали возможность отыграться, но в итоге сдирали еще больше. Крауг так попался как минимум дважды. И это сильно ударило по и так шаткому положению семьи Торн.

Однажды один из кредиторов отчима даже предложил вернуть ему долг… отдав саму Элис.

“Я сегодня впервые готова была убить. Вальтер рассказал об этом “выгодном” предложении, когда я измельчала шип для экстракции. Чудо, что мой нож не оказался в его животе… Да простит меня Хранительница!

Элис… Моя Элис. Как же я боюсь за нее. Надо найти ей хорошего мужа и побыстрее отправить ее подальше. Только б мне здоровья хватило!”

У меня просто глаза на лоб лезут. Этому хмырю еще на такое наглости хватило? Какая же сволочь, этот Крауг! Вот прямо сейчас хочется взять какую-нибудь из медных сковородок Марты и пойти отомстить отчиму Элис.

Я даже ненадолго закрываю дневник, чтобы справиться с возмущением. Отвлекаюсь на то, чтобы подкинуть полено в камин, представляя, что это черная душа Крауга.

Откуда-то сверху доносится шуршание и звук, как будто кто-то по камню ногтями проводит. Даже вздрагиваю от неожиданности: может, птица случайно в дымоход залетела? Хотя что ей там делать?

Прислушиваюсь. Ничего, только потрескивание полена.

Постепенно от записи к записи почерк меняется. Сначала ровный, профессиональный, затем — дрожащий, с сильным нажимом, будто бедной женщине больно держать перо. А между строк появляется все больше отчаяния.

“Надо бы обучить Элис. Чтобы она могла уехать в город, если меня не станет. Она сможет пойти хотя бы в помощники к аптекарю.

Но где мне найти на это силы? Приступы участились. Сердце колотится где-то у горла, потом замирает”.

Элис сама толком не помнила, что было с матерью. Да, болела. Но чем и как? Просто как будто медленно угасала. А Элис была совсем оранжерейным цветком, который оберегали.

Хотя вон даже в промерзшей оранжерее что-то выжило. Думаю, и Элис бы справилась, если бы ей просто помогли.

“Сегодня даже подняться в спальню получилось с трудом. Задыхаюсь. Сама приготовила настойку из ландыша и боярышника, но она не помогает. Такое чувство, что тело перестало реагировать на привычные дозы. Придется увеличить концентрацию”.

Мать все же пыталась сама как-то справиться: она списывала все на плохую наследственность — у дядьки было слабое сердце. Надо будет в ее журнале поискать записи, что именно она себе готовила.

Закрываю дневник, убираю его под матрас и взбиваю себе подушку. Бродяги так и нет, хотя я думала, он вернется ко мне к вечеру — с ним все же теплее спать, хотя он и храпит.

Дела у него. Стоп. Меня словно осеняет, что у него могут быть за дела. И эта догадка мне не нравится!

Одновременно с моим озарением в стене с камином раздается новый шорох, а за ним — глухой, но очень выразительный звук. Словно мешок с картошкой рухнул на пол.

Финальным триумфальным аккордом оказывается грохот каминной решетки и громкое, раскатистое: “Апчхи!”

И тишина. Я должна заметить, она пугает больше, чем скрежет в дымоходе, потому что Бродяга — а у меня уже не осталось никаких сомнений, что это он, — приземлился в камине шадхара.

Секунда на осознание — и меня подкидывает с кровати, как пружиной.

— О, нет! — выдыхаю я, на ходу всовывая ноги в туфли и хватая со столика лампу.

Я вылетаю в коридор, даже не накинув шаль поверх ночной сорочки.

— Шадхар! Откройте! — барабаню я кулаком по дереву. — Это… это вопрос жизни и смерти! Вашей или енота — я еще не решила!

На мгновение мне даже кажется, что я не успела, и… все. Но потом замок щелкает, и дверь медленно, со скрипом открывается. Передо мной картина, достойная кисти художника: каминная решетка валяется на полу, кочерга отлетела в угол.

А посреди комнаты свет моего фонаря выхватывает из темноты две фигуры, и я не знаю, какая из них притягивает мой взгляд сильнее. Енот, почти сливающийся с черным облаком пыли, от которого пахнет копотью, гарью и мокрой шерстью. Только глаза отражают свет эфиролитовой лампы.

Или Кайан…

В расстегнутой рубашке, снова босой, с растрепанными волосами, а на его лице… На его идеальном, аристократично бледном лице, прямо поперек лба и переносицы, красуется жирная полоса сажи. От него исходит резкий, терпкий запах адреналина и гнева, который перебивает даже запах гари. А в глазах плещется смесь боли, едва сдерживаемой ярости и… чего-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног.

Точно. Я же в сорочке. К счастью, плотной.

Если енота превратят в воротник — он виноват сам, но я хотя бы попытаюсь.

— Апчхи! — снова выдает Бродяга и виновато прикрывает нос лапами.

— Решили? — вкрадчиво переспрашивает шадхар.

Голос у него тихий, чуть хриплый, отзывающийся вибрацией в теле и отвлекающий все мысли на себя. Кайан прислоняется спиной к столбику кровати, как будто ему тяжело стоять. Но весь его вид просто кричит о том, что “он сильный и контролирует ситуацию”. Что-то ведь не то…

— Что? — переспрашиваю я.

— Вопрос чьей жизни перед нами стоит, — отвечает он.

— Да ладно, отпустите его. Вы же видите, он сам пострадал от своих действий. Может, хотя бы он задумается, что стоит делать, а что — нет, — я улыбаюсь шадхару и перевожу взгляд на енота: — Бродяга, ты идиот.

— Я?! Идиот! — возмущается зверек, всплескивая лапами и раскидывая по сторонам сажу. — Я законный жилец! Я пришел возвращать свою собственность!

— Какую собственность? — усмехается Кайан, глядя на чумазое чудовище. — Камин?

— Комнату! И постель! — тычет черным пальцем в сторону кровати Бродяга. — Я тут первый был, а ты меня выгнал!

Шадхар отталкивается от столбика и делает предупрежающий шаг к еноту.

— Бродяга! Ты с дуба рухнул? — шикаю я на наглого зверька.

— А что я? — продолжает с праведным гневом в голосе енот. — Он же поставил защиту на дверь. И даже на окно! Мне оставалась только крыша.

Кайан прикрывает глаза, трет пальцами переносицу и шумно выдыхает сквозь зубы.

— Неара Торн, заберите уже своего мохнатого идиота и покиньте мою комнату, — тихо, с нотой усталости произносит он. — Иначе я вынесу ему приговор за нападение на шадхара на службе и сразу же приведу его в исполнение.

Енот аж закашливается:

— Я не нападал! — он пятится к камину. — Я… застрял! Вообще у вас тут дымоходы забитые! Вот!

Он лапками нащупывает что-то на полу и торжественно поднимает вверх кулек. Грязная обмотанная вокруг этого “чего-то” тряпка сползает, и оттуда появляется слабый сиреневатый свет. И вместе с эти в воздух врывается новый, совершенно чужеродный запах — сладковатый, как запах старинных чернил, и резко-свежий озона.

Шадхар меняется мгновенно. Во всем его теле появляется напряжение хищника, готового кинуться на жертву.

— Что это? — медленно, с физически ощутимой угрозой произносит он.

— Там был выступающий кирпичик, — отвечает Бродяга. — Из-за него я не мог пролезть. Я подковырнул когтем, он и вывалился. Я следом за ним…

Бормотание енота становится все тише, когда он сам смотрит на кулек и понимает, что у него в лапе.

Эфиролиты.