Глава 48

Я сменяю Марту ближе к обеду — она уходит в кухню, а я занимаюсь перевязкой. И то, что я вижу — меня радует. Глубокие рваные раны и отверстия от болтов затянулись настолько, что теперь больше похожи на глубокие порезы, не серьезнее моей раны. Края уже не расходятся, новой крови нет, кожа вокруг чистая, без воспаления.

Еще вчера такие повреждения убили бы обычного человека. Кайану же через несколько дней, скорее всего, останутся только шрамы.

Я промываю раны и накладываю свежие повязки. Проверяю пульс, температуру. Все в норме, кроме одного — он так и не приходит в себя.

Физически тело восстанавливается, а вот сознание отказывается возвращаться. И это пугает даже больше, чем травмы, потому что если с телом я знала, что делать, то как быть теперь — неизвестно.

Я тяжело опускаюсь в кресло и растираю лицо ладонями. Нельзя раскисать. Надо просто что-то делать.

На столике уже стоит маленький пузырек с новой настойкой. У меня нет точной дозировки, одни предположения отца и совсем никакой гарантии. Да я Кайану ее даже дать толком не могу, потому что он не приходит в сознание!

Падающие из окна лучи солнца отбрасывают блики от поверхности воды в тазике, тянутся дальше и падают на лицо шадхара.

Его пальцы на покрывале сжимаются, между бровями появляется складка. Он пытается отвернуть голову от света и издает тихий стон. Я тут же вскакиваю и задергиваю штору.

— Кайан? — обхватываю его лицо ладонями.

Веки вздрагивают, но не открываются, с его губ срывается шумный вздох.

— Не виноваты… Нельзя… — дыхание становится поверхностнее, чаще. — Элис…

Мое имя на его губах сейчас отдается обжигающей болью в груди. Это кажется чересчур важным. Бесполезно отрицать, что между нами ничего нет — это будет ложью. Но именно сейчас приходит осознание, насколько мы с Кайаном оказались близки.

Снова бросаю взгляд на темный флакон на столике.

Что б тебя, Кайан! Почему именно сейчас, когда мне хочется, чтобы за меня кто-то решил, ты в отключке!

Я набираю в чайную ложку воды, поддерживаю голову Кайана и подношу к его губам, слегка размыкая их, и он сам немного приоткрывает рот. Вливаю в него содержимое. Сначала шадхар никак не реагирует. Потом хмурится и сглатывает. Дыхание не сбивается, он не закашливается.

Я с облегчением выдыхаю: настойку дать можно, он не захлебнется.

Отсчитываю в ложку четыре капли. Меньше расчетной дозы, которую предполагал отец, но я не рискну дать полную дозу на тот случай, если я все-таки ошиблась. Кайан выпивает лекарство так же, как предыдущую ложку воды. Я укладываю его голову на подушку и остаюсь рядом, положив пальцы на запястье.

Я считаю его пульс, но мое сердце, кажется, бьется быстрее и громче. Я всматриваюсь в лицо Кайана, боясь пропустить любое изменение. Сначала ничего не происходит. Я заставляю себя отвлечься — записываю в журнал дозу, время, прошедшее от приема.

Десять минут. Полчаса. Сорок минут. Ничего.

А потом замечаю, как разглаживается складка между бровями. Расслабляются пальцы, сжимавшие простынь. Дыхание становится глубже. Боюсь поверить, боюсь выдохнуть слишком рано.

Дверь тихо открывается, и в спальню входит Рейнар.

— Ты обедала? — спрашивает он.

Мотаю головой и снова обхватываю руку Кайана, отсчитывая биение его сердца.

— Тогда у тебя пульс скоро не будет ощущаться, — шутит Рейнар, а потом переводит взгляд на шадхара и уже серьезно спрашивает: — Как он?

— Его тело почти восстановилось, но его снова мучают головные боли, — вздыхаю я. — М… боги! Я совершенно не разбираюсь в строении эфирных каналов! Я не знаю, как их изучить, как проверить, что с ними вообще делать?

Рейнар подходит ближе и встает рядом.

— Если бы только у тебя были такие проблемы, наверное, всем жилось бы легче, — отвечает он. — Но пока что никто толком не может помочь тебе. И если твой отец действительно нашел этот цветок, а лекарство будет действовать — мы все будем счастливы.

— Может… Может, на тебе попробовать? — я оборачиваюсь к нему и хватаю за рукав. — У тебя же тоже остались шрамы после того случая.

— У меня не пострадали каналы. У меня пострадало тело и… Не важно. Важно, что это лекарство мне не поможет, — говорит Рейнар. — А ему?

— Мне кажется, хотя бы головная боль отступила. Насчет остального — надо наблюдать, — я закрываю тетрадь. — Ты что-нибудь выяснил? Про нападение.

Он неопределенно качает головой. В его зеленых глазах мелькает что-то странное.

— Дерево столкнули на дорогу незадолго до нашего появления. За экипажем следили, как мы и предполагали, — сказал Рейнар. — Но мы не ожидали, что они были в курсе слабости Кайана.

— Откуда?

— Не знаю, — он отвечает слишком быстро.

Я вглядываюсь в лицо де Вольфа и понимаю, что меня смутило: он что-то скрывает.

— Кто?

— Слишком много версий, — отвечает он. — Поэтому пока что придержу их при себе.

И это тоже ложь. Но добиться от него другого сейчас не получится.

— Мне надоело жить так, словно балансируешь на грани, Рейнар. Каждый раз, когда что-то хоть как-то устаканивается, приходит новая волна и все сметает, переворачивает.

— Не переживай, — Рейнар кладет руку мне на плечо. — Скоро все закончится, я тебе обещаю. Мы с Когтем обо всем уже позаботились.

— Я вижу, как вы позаботились, — я перевожу взгляд на Кайана, с удовлетворением убеждаясь, что боль его больше не мучает.

— Элис, лекарство уже подействовало, — говорит Рейнар. — Если что-то изменится, я позову. Иди уже поешь, а то там Бродяга умирает от голода.

— А я-то тут при чем?

— Марта без тебя отказывается дать ему еще одну котлету, — де Вольф пожал плечами.

Уходить не хочется. Я касаюсь запястья Кайана.

— Если он очнется…

— Позову сразу.

Я спускаюсь в кухню, где пахнет похлебкой и тушеной капустой. Ну и котлетами… немного. И первое, что вижу — это Бродяга, с тоскливым видом глядящий на меня. А, ну да. Еще одна котлета.

— Марта, сжалься над голодающим воротником и дай ему еще котлету, — вздыхаю я.

— Третью?! — Марта возмущенно разводит руками и смотрит на наглого енота.

— Первые две были полчаса назад! Я уже проголодался! — бухтит зверек.

— Дай ему котлету, пожалуйста, — я взмахиваю рукой и опускаюсь на стул. — Он сегодня очень помог мне.

Экономка качает головой, но все же сжаливается над Бродягой.

— Наконец-то вы пришли, — говорит она, придвигая ближе ко мне хлеб. — Я уже думала нести вам туда и кормить.

— Я не голодна, — отвечаю я.

Но Марта упорно ставит передо мной тарелку с похлебкой и кружку с крепким взваром.

— Переживания съедают сначала все силы, а потом и вас, — говорит она. — А вы нам еще нужны. Куда мы без вас?

Спорить с ней нет ни сил, ни желания, поэтому я беру ложку и лениво начинаю помешивать содержимое тарелки.

— Как ноар Рад’Исент? — спрашивает экономка.

Я замечаю, что Бродяга тоже настораживается, прислушивается. Он так и не решился больше появиться в комнате Кайана. И это тоже своего рода забота и выражение симпатии — не нарушать выставленных границ.

— Я хочу верить, что капли по рецепту графа Торна работают, — отвечаю я. — С его лица исчезло привычное хмурое выражение, но он так и не пришел в себя.

— Очнется, — уверенно говорит Марта. — У него есть для чего.

— Ты так уверенно говоришь, — я поднимаю на нее взгляд.

— Я знала таких людей, как он, — говорит экономка. — Поверь, они из-за грани вернутся, только чтобы добиться своего.

Я невольно улыбаюсь и пробую похлебку. Я знаю, что она вкусная — у Марты не бывает пресной еды, — только вот я ничего не чувствую, потому что мысли все сейчас совсем о другом.

Енот собирает с тарелки последние кусочки котлеты, тянется, чтобы вытереть лапы об себя, но ловит недовольный взгляд Марты и, исчезнув, оказывается уже на раковине.

Задняя дверь в кухню распахивается, впуская морозный воздух, у входа тут же начинает клубиться пар. На пороге возникает Бенджи. В его руках связка дров.

Он замирает, заметив меня, а потом отводит глаза. Паренек перекладывает дрова в поленницу рядом с печью, отряхивает руки, но не уходит. Мнется.

— Как… Как шадхар Рад’Исент? — спрашивает он.

— Лучше.

— Марта сказала, что если бы не он… — говорит Бенджи с такой интонацией, будто просит, чтобы я опровергла слова экономки.

— Мы не знаем, что было бы, если бы шадхара с нами не было, — я не собираюсь отрицать. — Но боюсь, мы бы уже не вернулись в поместье.

Плечи Бенджи едва заметно опускаются. Он как-то резко вздыхает, сжимает кулаки и быстро выходит.

— Мальчишка сам не свой, — обеспокоенно произносит Марта.

— После вчерашнего мы все не в себе, — отвечаю я, а потом перевожу тему: — Нужно нарезать и прокалить полотно для перевязки. Там закончилось.

— Все сделаем, Элис, — Марта останавливается рядом со мной. — Только и вы ешьте, пожалуйста. Две ложки похлебки — это не обед.

Я доедаю все, что Марта накладывает мне, потому что нутром чувствую — без этого она меня не выпустит из-за стола. А потом возвращаюсь в лабораторию.

Золотолист без двух листьев кажется немного лысым, но не унылым, и это уже радует. Я возвращаю его обратно в оранжерею, проверяю, что питающий эфиролит на месте, и немного поливаю.

— Только расти, — шепчу я ему. — Если все так, как предполагал старый граф, ты просто бесценен. Ни за что и никому тебя не отдам.

Почти до вечера мы с Мартой нарезаем полотно и партиями прокаливаем его в железном ящике, поставленном в духовую часть печи. Хотя я уверена, что уже сегодня большую часть ран шадхара уже не придется перевязывать.

А вот моя рука не хочет заживать так же быстро, к сожалению. Рана ноет и местами кровит. Марта долго охает и ахает, пока помогает мне ее обработать и замотать снова. Ну человек я, а не аркан, что же делать?

— Мне кажется, боги послали вас не только защитить честь рода Торнов, Элис, — задумчиво произносит она, закрепляя конец полотна. — Рядом с Рад’Исентом сможет быть только такая самоотверженная девушка, как вы. Другой такой он бы в этом мире себе не нашел.

С губ срывается нервный смешок:

— Ненормальная, ты хотела сказать.

— Я сказала ровно то, что хотела, — Марта гладит меня по плечу. — Если вам не трудно, позовите ко мне ноара де Вольфа. Он мне обещал рассказать секрет жаркого их семейного повара. Я просто сгораю от любопытства.

Она встает и отходит к леднику, а потом достает оттуда мясо, как будто она не сказала мне сейчас ничего такого, от чего мое сердце успело замереть, а потом пуститься в галоп. До этого она говорила, что между мной и шадхаром быть ничего не может, а сейчас практически признала обратное. И отчего-то именно ее мнение я ощущаю важным.

Я складываю подготовленные полосы, чистые подушечки, мазь и ножницы в корзину, беру свечу и поднимаюсь наверх. Комнату освещает маленький, практически карманный фонарь с эфиролитом, стоящий на тумбочке. Рейнар сидит возле кровати, вытянув ноги, и листает одну из книг моего отца.

— Ничего не понятно, но очень интересно, — говорит де Вольф, когда я удивленно смотрю на него. — Зато, похоже, его лекарство работает. По крайней мере, хуже не делает.

— Тебя Марта зовет, — я прохожу внутрь и ставлю на столик корзинку. — Говорит, что ты должен ей секрет.

— Я? — де Вольф на секунду хмурится, а потом тихо начинает смеяться. — А она ничего не забывает, да?

— Возможно, только то, что ей выгодно не помнить, — пожимаю плечами. — Иди на кухню.

— Ты меня выгоняешь? — с невинной обидой спрашивает Рейнар. — Как же так?

Я упираю руки в бока и смотрю на него сверху вниз.

— Ноар де Вольф, покиньте комнату больного, я буду делать шадхару перевязку.

Этот невыносимый тип продолжает шутить:

— Я уже видел его без рубашки — не испугаюсь.

— Приз за остроумие и медаль за храбрость. Иди уже, — говорю твердо. — Я же вижу, что ты тоже устал. Смена караула, или как там это у вас называется.

Он кладет книгу на стол и направляется к двери. Перед тем как закрыть дверь, Рейнар всё-таки оборачивается:

— Зови, если понадобится помощь, — и скрывается в коридоре.

Да ни за что не признаюсь теперь! Опираюсь ладонями на столик и сама над собой смеюсь. Только смех выходит невеселым.

Откидываю покрывало и осматриваю Кайана. Повязка охватывает почти весь торс. Вчера иначе было нельзя: раны кровоточили, края расходились от любого движения. Учитывая, как уже утром выглядели раны, сейчас ему понадобится гораздо меньше бинтов.

Я разрезаю повязку спереди, осторожно отделяю от кожи и убираю первый слой. На животе остаются три багровые полосы, но их уже можно не закрывать — достаточно просто обработать.

Хуже рваная рана на боку. Она еще не до конца затянулась, есть немного сукровицы. И, конечно, отверстия от болтов. Глубокие раны с чуть-чуть припухшими краями и еще не затянувшейся серединой.

Я промываю все, что нужно, меняю подушечки и спереди, и сзади. Перебинтовываю. Это кажется сложнее, чем утром — то ли накопленная усталость, то ли шадхар внезапно потяжелел.

Расправляю повязку и завязываю сбоку, чтобы узел не давил на рану. С шумным выдохом опускаюсь на край кровати рядом с Кайаном и вытираю пот со лба.

— В следующий раз, — говорю я “пациенту”, поправляя на нем одеяло, — либо приходишь в сознание, либо тебя перебинтовывает Бродяга. Выбирай.

— Не вижу… достойного выбора, — раздается хриплый голос, и сухие горячие пальцы Кайана накрывают мои.