Глава 20. Вторая ночь

Вторая ночь была не просто страстной — она выжгла всё дотла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую боль в мышцах.

Днём на совете он был самим воплощением льда. Король сидел во главе дубового стола, его спина была прямой, как лезвие меча, а голос звучал ровно и безжизненно, когда он отдавал приказы о казнях и налогах. Он водил длинным пальцем по пергаменту с картами военных походов, ни разу не подняв глаз. Придворные подобострастно склоняли головы, шуршали бархатом мантий, но никто из них даже не посмел бы заподозрить, что под этой безупречной ледяной маской клокочет настоящее безумие. Оно ждало своего часа.

Час пробил, когда Ирис приблизилась к дверям его покоев. Тяжёлая створка ещё не успела закрыться за её спиной, как маска треснула со звуком ломающегося весеннего наста.

Он ждал прямо у входа, в тени гобелена. Не дав ей переступить порог, король шагнул вперёд одним хищным движением. Схватил за руку чуть выше локтя и рванул на себя так резко, что воздух выбило из груди Ирис, а каблук её туфли проскрежетал по паркету. Пальцы сомкнулись на её запястье — горячие, твёрдые, почти обжигающие сквозь тонкий шёлк перчатки. Она успела только испуганно ахнуть, прежде чем её впечатали в каменную грудь. Дверь за спиной захлопнулась сама собой от сквозняка — тяжёлый, гулкий удар дерева о дерево, от которого жалобно задрожали хрустальные подвески канделябров, осыпая их радужными искрами.

В его глазах — тех самых, голубых, холодных, как северное море зимой — теперь бушевал пожар. В прошлый раз, в первую ночь, в них плескалась осторожность. Он был почти нежен, боялся сделать лишний вдох, будто спугнёт редкую птицу. Сейчас — нет. От той сдержанности не осталось и горстки пепла. Его трясло крупной дрожью, словно туго натянутый лук перед выстрелом.

Про кровать он вспомнил спустя целую вечность.

Подхватил её на руки — легко, пугающе легко, словно вес придворного платья ничего для него не значил, — и швырнул на комод. Тяжёлое резное дерево протестующе скрипнуло, застонало под их весом. Одна из свечей в массивном подсвечнике покачнулась, пламя дрогнуло, и густая восковая капля сорвалась вниз, мгновенно въедаясь чёрным пятном в полировку красного дерева. Его пальцы впивались в её бёдра сквозь слои ткани — жадно, до синяков, которые завтра расцветут лиловыми цветами. Губы больше не спрашивали разрешения: они терзали её рот, оставляя саднящий след на нижней губе, спускались лихорадочной дорожкой по шее, выцеловывая ключицы и ныряя в вырез платья.

Ирис цеплялась за его плечи, чувствуя, как дорогие стежки трещат под её пальцами, а мир вокруг неё рушится с оглушительным треском. Шёлк корсета рвался с сухим хлопком. Свечи опрокинулись, разбрасывая горячие капли; книги градом слетели с полок, сбивая фарфоровые статуэтки. Где-то в дальних комнатах разбилась огромная напольная ваза — звонкий, рассыпающийся на тысячи осколков хрустальный звук повис в воздухе и тут же умер, забытый за ненадобностью.

Она потеряла счёт времени. Минуты? Часы? Время растворилось в душном сумраке комнаты, остались только ошпаривающие ощущения: тяжесть его рук, жар его дыхания на влажной коже, его голос, который срывался на хриплый рык, когда он шептал её имя. «Ирис». Не «миледи», не «госпожа», не холодное «леди Айвен» — просто Ирис. Будто он выдирал это слово из самой глубины своей грудной клетки, вместе с мясом и сухожилиями, вкладывая в него всю накопившуюся годами жажду.

А когда реальность начала медленно проступать сквозь кровавый туман перед глазами — когда она наконец пришла в себя, обнаружив, что комод остался где-то позади, а ноги касаются прохладного ворса ковра, хотя она совершенно не помнит этого перехода, — он уже уложил её на огромное ложе. Теперь движения изменились. Исчезла животная спешка. Теперь он входил в неё медленно, мучительно глубоко, так, что каждый его судорожный вздох отдавался в ней ответной дрожью, заставляя выгибаться дугой. Он смотрел на неё в упор, не отрывая потемневших зрачков, и в этом тёмном взгляде было столько первобытного обладания, что хотелось одновременно забиться под одеяло, спрятаться от стыда, и остаться здесь навсегда, пока смерть не разлучит их.

Ирис встретила рассвет одна, хотя тело всё ещё помнило его тяжесть.

Она лежала поперёк кровати на влажных, перекрученных простынях, чувствуя, как каждая мышца мелко вибрирует от усталости, а в голове шумит, словно после долгой болезни. За стрельчатым окном небо меняло кожу: сначала оно было глухим, чернильным, потом пошло серой предрассветной дымкой, вспыхнуло болезненным розовым и, наконец, залилось расплавленным золотом. Где-то там, за толстыми стенами замка, просыпалась жизнь — далеко внизу металлически звякнуло ведро в колодезном дворе, тяжело прогрохотали сапоги сменяющейся стражи, надсадно и радостно пропел петух на хозяйственном дворе. А здесь, в этих четырёх стенах, время остановилось, законсервированное в янтаре прошедшей ночи.

Король спал рядом, отвернувшись к стене. Его дыхание было глубоким, ровным, совсем не похожим на вчерашний хрип. Лицо — впервые за всё то время, что Ирис знала его при дворе, — выглядело абсолютно расслабленным.

Маска могущества окончательно упала: золотистая прядь волос сбилась на лоб, перечёркивая суровую линию бровей. Ирис осторожно, едва дыша, коснулась её кончиками пальцев. Волосы оказались мягкими, тёплыми, пахнущими ночной прохладой и озоном — совсем не такими, как кажутся на людях, когда убраны в строгий хвост. Он не проснулся. Только недовольно нахмурился во сне, что-то неразборчиво буркнул и слепо, инстинктивно придвинулся ближе, закидывая тяжёлую ногу поверх её бёдер, ища её тепло даже сквозь сон.

Только когда первые прямые лучи солнца прорвали шторы, залив комнату беспощадным светом, обнажая весь сотворённый ими хаос — опрокинутые кубки, разбросанные фолианты, россыпь стеклянных осколков в углу, — Ирис тихо выдохнула, закрыла глаза и провалилась в глубокий, чёрный сон без сновидений.

Разбудили её только ближе к обеду. Солнце стояло в зените, свет бил в лицо резко, почти неприятно, заставляя щуриться. Рядом было пусто и холодно. Простыни ещё хранили слабый фантомный отпечаток его тела, источая едва уловимый мужской запах, но короля уже не было. На соседней подушке осталась лежать та самая золотистая прядь, которую она гладила ночью. И смутное, тянущее чувство под ложечкой — иррациональная смесь эйфории и горького страха, острое ощущение, что всё это было слишком настоящим, чтобы оказаться сном, и слишком хрупким, чтобы повториться снова.